Павел Дмитриев 
Разбег в неизвестность

Еще не поздно – 3

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4961386
«Еще не поздно. Разбег в неизвестность: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1323-2
Аннотация

Миновал первоначальный шок, охвативший Петра Воронова после его «провала» из 2010 года в прошлое СССР. Тяжелое колесо истории перескочило на рельсы новой реальности, и какой она будет – уже никто не знает. Но жизнь продолжается, на фоне быта и производственных интриг главный герой не устает внедрять компьютерные технологии XXI века в 1967 году. Сложностей на этом пути более чем достаточно, даже простейшие клавиатура и дисплей с трудом укладываются в сознании ученых и инженеров прошлого.
Между тем обогащенная знанием о будущем часть руководителей страны окончательно консолидирует политическую и экономическую власть и начинает осторожные реформы.

Павел Дмитриев
Разбег в неизвестность

Сбросило ветром повязку с лица,
И в глаза свет ударил бичом.
Оказалось, маньяк заменял вам отца,
А народ был послушным скотом.
Группа «Ария»

Вместо предисловия
Быт страшный и ужасный

Больше откладывать было нельзя, надсадный звук требовалось устранить прямо сейчас, в другом случае я за себя не ручался. Так что несколько движений пальцем по грязной насечке винта регулировки – и предусмотрительно припасенный инструмент встал на свое место. Теперь чуток повернуть, может быть, это поможет…
Крак! Легкий хруст лопающегося металла, и сразу за ним резкий удар ледяной воды в лицо! Оснастка с грохотом полетела на эмалированный чугун, свободная ладонь как-то зажала отверстие.
– Черт! – закричал я, отряхнувшись, как собака. – Катя, дай полотенце, скорее!!!
– Держи! Ты что вообще сделал?! – Жена бросилась собирать тряпкой разлившуюся по кухне воду, не обращая внимания на мои попытки примотать полотенце так, чтобы направить поток прорвавшейся воды в раковину.
– Подвинься, вытру, а то протечет все на соседей внизу!
Нормального кафеля тут не имелось, перекрытия были деревянные, и пары стаканов пролитой воды могло хватить для того, чтобы образовалось пятно на побелке этажом ниже. Впрочем, плевать, уже не в первый раз. Тут, в смысле в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, к таким вещам относились философски, никто не стал бы, как в моем родном две тысячи десятом году, обвинять в порче стенки в сорок тысяч баксов или в испорченном ремонте за миллион.
Никогда не считал себя «безруким», наоборот, чего только не приходилось делать, пока сколачивал свою фирму по системной интеграции. От сверления дырок в стенах алмазной коронкой от «Hilti» до настройки «Cisco», а уж сколько пришлось работать над созданием крепкого коллектива… Кто мог подумать, что накидная гайка, удерживающая механизм крана в корпусе, рассыплется так, будто сделана из глины, едва я притронусь к ней разводным ключом. Наверняка заводской брак, но какая теперь разница?! Вместо выносящего мозг «кап! кап! кап!» по звонкой поверхности раковины колотил полноценный водопад. Найти в М-граде сантехника в выходной? Это не научная фантастика, чай не столица, тут по субботам пьют, а не работают!
Год уже прошел, как я провалился с автомашиной и ноутбуком в прошлое – на сорок пять лет. Планов было громадье, как же, можно научить предков куче правильных вещей, и вроде поначалу все шло в нужном направлении, но… В итоге получилось не крутое приключение в стиле Джеймса Бонда и не прогрессорство по заветам «Янки из Коннектикута», а по большей части вполне обычная советская жизнь, перемежающаяся борьбой с бытовыми мелочами. Конечно, было бы очень забавно вместо этого гонять по трассам с роковыми женщинами на крутом розовом кадиллаке а-ля Элвис Пресли, отстреливаться от агентов иностранных разведок из трех револьверов и пулемета. А при нужде – так и вообще кулаком их по морде, чтоб отлетел супостат на пару метров, по избитой пулями кирпичной стенке сполз на землю, да потом острыми носками лакированных туфель попинать слабо трепыхающееся тело в дорогом костюме-тройке, чуть приподняв шляпу в прощальном жесте. Красота!
Только нет тут ни дорогих кабриолетов, ни шпионов, и вообще, я обращаюсь с оружием вполне на уровне лейтенанта запаса Российской армии образца две тысячи пятого года после двухмесячных сборов, в программу которых включен пяток выстрелов из «макарова». То есть практически никак, удача, если в автомате цевье с прикладом не перепутаю. Ну и с дорогами в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года напряженка. Тут надо гонки на полноприводных ЗИЛах проводить, а не на легковых машинах. Зато строгих деловых костюмов и галстуков – как в штатовском боевике про Аль Капоне, да еще на улице чуть не каждый второй мужчина в шляпе.
Хотя… если честно, то мне надо радоваться. Во-первых, с женщиной крупно повезло. Встретилась спортсменка, комсомолка, красавица. Еще и любящая супруга, вдобавок – ортодоксальными привычками в постели не страдает. Во-вторых, вожди страны в лице товарища Шелепина и Председателя КГБ Семичастного не закрыли в психушку мою двадцативосьмилетнюю попаданческую тушку с паспортом на имя Петра Юрьевича Воронова, а сполна обеспечили интересной работой в роли директора НИИ «Интел». Ну разве накинули пяток лет по документам, так и то исключительно для пользы дела. Тем более что молодая двадцатичетырехлетняя жена директора при социализме выглядит ничуть не менее престижно, чем красотка-секретарша старого биг-босса в две тысячи десятом году.
Не сказать, что условия шикарные, но по меркам Советского Союза мы с Катей устроились очень неплохо. Квартира трехкомнатная в центре М-града, что в сотне километров от Москвы. Работа настоящая, без шуток: всеми средствами добиваться модернизации микроэлектроники СССР, а именно – подталкивать в нужном направлении десяток проектов по внедрению новинок из будущего. Получается, к сожалению, далеко не так блестяще, как хотелось бы. Но все же некоторый прогресс по сравнению с историей оставленного мной мира присутствует. Так что можно сказать однозначно: история изменилась. Но насколько это затронуло мое персональное будущее в прошлой жизни, узнать мне, скорее всего, не удастся никогда.
Платят мне и Кате на уровне здешнего верхнего среднего класса, с премиями на двоих выходит рублей пятьсот в месяц. Хотя бонусы в конверте давать не забывают, иногда очень весомые. Видно, понимают, каково оказаться в прошлом без Интернета. Хотя кроме Интернета тут нет нормального автомобиля, кондиционера, стиралки, видео и посудомойки… Приличные кафешки и рестораны только в Москве, но не ехать же туда ужинать? М-градское «центровое» заведение годится только для того, чтобы справлять свадьбы и похороны. После того как нам в нем гордо подали шпроты в открытой консервной банке на отдельной тарелочке… лучше уж я сам что-нибудь поесть приготовлю.
Но куда более вероятно, что подкидывают нам подачки как «подельникам» – ведь в тайну будущего посвящено всего несколько человек. Сам Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Шелепин, его супруга Вера Борисовна, Председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный, опять же с женой, капитан КГБ Анатолий, он же родной брат моей, найденной прямо на месте «провала из будущего», жены Кати. Кроме того, начальник КГБ Свердловской области, бывший начальник Анатолия. А также Предсовмина Косыгин да какая-то шишка из Президиума ЦК, мой однофамилец, Геннадий Иванович Воронов. Еще несколько человек из партийной верхушки, например Устинов, знают о существовании предметов из будущего, но, судя по всему, не в курсе того, какова моя роль в этой истории. В общем, настоящая ОПГ. Мне сложно оценить, как вожди используют новые знания, хотя надеюсь, что теперь в СССР будет по крайней мере не скучно.
Но нельзя надолго отвлекаться от насущных проблем.
– Катя, следи, чтобы все в раковину стекало! – оторвал я жену от наведения порядка на полу. – Попробую что-нибудь сделать.
– Да перекрой вентиль за унитазом, и все, – не осталась в долгу практичная хозяйка. – Еще инженер, нет чтобы догадаться заранее!
– Помню! – ничуть не удивился я. Тут не двадцать первый век, если что, женщина и шведский ключ в руки возьмет, не поморщившись. Но для порядка выругался: – Уроды! Кроме коровников, ничего строить не научились! Мало того что на запорной арматуре сэкономили, еще и с топологией намудрили покруче сионских мудрецов!
– Иди крути быстрее! – дала мне шутливого пинка Катя.
– Сейчас, только фрак надену, – отозвался я уже на бегу.
Однако быстрый happy end явно не в традициях эпохи. Поворачиваться «от руки» приржавевшая конструкция отказалась наотрез. Но стоило мне чуть нажать разводным ключом, как металлическая палочка-рукоятка, выполненная по странной иронии конструкторов сантехники в виде единого целого с осью, обломилась прямо у корпуса крана. Хорошо хоть на этот раз обошлось без обливания лица водой.
– Ши-и-и-т! – огласил квартиру мой протяжный вопль. – Чугуний и тот гнило-о-ой! – Я с силой запустил оставшимся в руках куском в ванну, которая отозвалась гулким «бум!».
– Только попробуй что-нибудь мне разбить! – немедленно откликнулась жена с кухни.
Не умею я нежно обращаться с советской сантехникой. Где они, мои любимые и ненаглядные шаровые китайские краны двадцать первого века?! Без них придется «закрывать» воду ближе к «истоку». Давно я собирался посмотреть, что в подвале, и вот он, повод, век бы не видать. Хорошо хоть замка на двери в «подземелье» нет и не было. Бомжи в М-граде не водятся, дети в грязное и темное место лезть потребности не испытывают. Ну а про террористов тут никто не слышал и, даст Бог, не услышит по крайней мере лет сто.
…Минут через десять, спалив целый коробок спичек, я нашел вентиль. Излишне говорить, что он оказался единственным на весь дом. Едва ли соседи обрадуются перспективе таскать воду до понедельника из колонки за три квартала. Впрочем, до этого не дойдет, всегда есть запасной вариант – переставить кран горячей воды на место холодной, и до понедельника не пользоваться страшным дровяным «бойлером». Но это означает, что придется греть воду для мытья в кастрюлях на газовой плите! Я живо представил, как Катя скажет: «Опять как в деревне!» – и быстро-быстро побежал в сторону магазина.
Вот только череда неприятностей даже не думала прерываться. На дверях единственного в городке хозмага висела издевательская табличка «учет». Ехать в Москву? На электричке до вечера точно не успеть, положенную директору казенную «Волгу» ГАЗ-21 просто так не возьмешь прокатиться, к ней положен шофер-охранник-стукач. Зато… Эврика!!! Уж в родной «Интел» я зайду в любое время дня и ночи. Там после ремонта, проведенного под моим чутким руководством, разных кранов по туалетам стояло больше, чем в половине М-града. Было с чего снять детали, хоть и жалко портить подотчетное имущество, но ничего страшного до обеда понедельника не случится. А там штатный слесарь-сантехник все исправит.
Институт вообще предмет моей тайной и явной гордости. Ничего похожего по масштабу в две тысячи десятом году у меня не было, даже сотрудников тут уже вдвое больше, а будущее штатное расписание распланировано аж на две сотни ставок. За прошедшие полгода из длинного двухэтажного сарая удалось сделать настоящую конфетку. Особенно изнутри, обшивка стен и навесные потолки с использованием пиленых и шлифованных на самосборном конвейере плит известняка удались на славу. Сам товарищ Косыгин приезжал перенимать опыт, заодно и оборудование увез, не посмотрел, что это кустарная одноразовая поделка. Слышал, что его взяли за образец и уже наладили малосерийное производство, а «известняковая технология» вошла во все советские строительные проекты. Так что, случись в этом СССР перестройка, прессованным из эрзаца подвесным потолкам «Armstrong» будет нечего «ловить» – их ниша уже прочно занята естественным, прочным и легким материалом.
Если бы все прогрессорские проекты шли так хорошо. Но, увы… Попробовал предложить компьютерную «мышь» – Глушков ее зарубил, да и вообще, хоть и свел Косыгин меня с академиком для приватного разговора, ничего хорошего не получилось. Как я ни пытался, но великий ученый попросту не понял моих намеков про будущее, а открывать тайну мне не позволили. С другой стороны, я прекрасно знаю, что его проекты ОГАС и интеллектуальной ЭВМ не выдержат проверки временем, просто тихо загнутся где-то в восьмидесятых годах. И как, спрашивается, искать выход из этого тупика?
Ничуть не меньшим фиаско завершилась попытка подключить к ноутбуку АЦПУ – здоровенный шкаф, умеющий печатать сразу строчками и очень быстро. Оказалось, что в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году принято управлять при помощи ЭВМ всеми процессами периферийного оборудования. Буквально – начиная от электропривода протяга бумаги и кончая молоточками электромагнитов литер. Сделать это через выведенный из секретного бокса последовательный порт ноутбука нам с Федором, новым начальником отдела технической поддержки НИИ, не удалось. Несмотря на все таланты последнего в прикладной электронике. Хорошо хоть подключили сразу четыре пишущих машинки, или «Консула», как их тут называют. Катя поимела с этого постоянную головную боль при обслуживании беспокойного стучащего хозяйства. Зато уже совсем скоро будет выполнен план по созданию твердых копий всех найденные в архивах ноутбука «ништяков», начиная от текстов программ и заканчивая фантастическими романами. Это не говоря о том, что все доступное видео и графику давно перегнали на кинопленку.
По похожей причине сорвалась попытка передачи данных на ЭВМ БЭСМ-4, которую «случайно» установили неподалеку, к хорошим знакомым с соседней ТЭЦ. Вернее, технически линию связи запустить удалось, никаких особых проблем с модемами на дикую скорость одна целая и две десятых килобита в секунду не было. Вот только БЭСМ-4 никак не успевала обрабатывать получаемые цифры. Оперативная память крохотная, что-то килобайт пятьдесят, если пересчитать из сорокавосьмибитных слов в привычные мне величины. При этом одновременно работать с модемом и писать на магнитную ленту ЭВМ в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году не успевает. После долгих мучений мы все же добились внятной обработки потока данных на скорости триста бод. Но это лишь чуть-чуть быстрее, чем печатать, так к чему возиться? Тем более что литеры на «Консулах», в отличии от АЦПУ, у нас стоят перепаянные, на паре машинок есть маленькие русские буквы, и тексты с них можно читать без особого отвращения. Что, я уверен, и делают «первые леди» СССР, в смысле жены Шелепина и Семичастного.
Впрочем, имеются и победы. Пусть небольшие, но бороться за них пришлось всерьез. Самое важное – неуклюжую гору советской микроэлектроники удалось стронуть с места. Хоть чуть-чуть, на шажок, но выход из темного тоннеля безнадежного отставания стал ближе. Если конкретно, то к XXIII съезду КПСС, который тут является ключевым мероприятием как минимум масштаба пятилетки, удалось подготовить подарок – настольные электронные часы с показом цифр на вакуумном люминесцентном индикаторе. Впрочем, копирование «экранчика» часов из провалившейся вместе со мной Toyota RAV4 двухтысячного года выпуска оказалось чуть не самым простым в данном предприятии. Занимавшийся ранее электронными лампами товарищ Авдеев Валентин Николаевич справился с производством индикаторов легко и непринужденно, стоило лишь посмотреть на принцип действия.
Зато с микросхемой управления история вышла куда более сложная. Зеленоградский «Пульсар» пришлось перевести на четырехсменный режим работы, оборудовать там «чистые» помещения по примеру FAБов будущего, которые я видел на картинках в Интернете, и ввести убийственно драконовские дисциплинарные меры. Такие, что работники неоднократно грозили «избить поганого карьериста», то есть меня. Но все это вкупе с самоотверженным трудом ученых и инженеров дало нужный эффект. Точную копию микросхемы часов RAVчика создать не удалось, она оказалась слишком сложной, но функциональный аналог из пары чипов, под тысячу элементов в каждом, был запущен в серию.
После съезда и небольшой доработки их планируют продавать в огромных количествах не только в СССР, но и за рубежом. Для этого на Южном Урале, в Поволжье и около Ленинграда спешно достраиваются сразу три новых, с иголочки, серийных завода. Надеюсь, советское руководство все же прислушалось к моим советам. А именно – развитие массового производства – это единственный способ конкурировать с «проклятыми капиталистами».
Еще одним успехом стала головоломка Рубика, которая, словно в насмешку над историей, умудрилась вернуть себе первоначальное название, но уже как аббревиатуру от «РУсский куБИК». Вера Борисовна Шелепина творчески восприняла мой рассказ о первых леди будущего, главным занятием которых стала благотворительность, и устроила Фонд интеллектуальной помощи при ЦК ВЛКСМ. Который, в свою очередь, оформил целую стопку патентных заявок на кубики размером от 2х2 до 6х6 включительно, пирамидку, шар, многогранники, даже змейку, и заказал ненормально большие объемы производства топовой игрушки 3х3. Впрочем, это полгода назад казалось, что большие. Сейчас производство выросло на два порядка, и все равно «Русский кубик» в СССР страшный дефицит, вся продукция влет уходит за валюту. Так что я потираю руки в предвкушении насыщения рынка – ведь освободившиеся мощности по литью пластика можно будет загрузить комплектующими для компьютеров.
Госпожа Семичастная Антонина Валерьевна преуспела куда меньше. Она взяла на себя «творческое» направление и выпустила грампластинку Ванессы Мэй под именем Валерии Петровой. Однако прекрасно встреченная критиками обработка классики совершенно не пользовалась популярностью среди простых советских людей. Дело было решено поправить «продажей» прав CBS France, и поначалу все шло очень хорошо. Популярность Симоны (такой псевдоним выбрали для Ванессы капиталисты) росла день за днем… Однако какому-то придурку пришло в голову, что «прекрасная Симона» гниет в застенках КГБ, и мне с Анатолием пришлось срочно вытягивать эту историю из тупика при помощи ноутбука и целой кучи липового оборудования студии звукозаписи.
…За размышлениями о прошлом дорога до НИИ и обратно пролетела незаметно. Идея использовать новый кран целиком провалилась с треском. Всего-то разные посадочные размеры, но переходные втулки оказались «закрыты на учет» в магазине точно так же, как и все остальное. Для меня навсегда останется страшной загадкой, как заводы одной страны умудряются делать совершенно несовместимые вещи, даже если они относятся к одному главку одного министерства. Хорошо хоть гайка подошла по размеру, иначе дело дошло бы до крайности в виде деревянного чопика.
Пришлось заняться техническим рукоделием, не в первый раз. Прошлое научило точить надфилем пилы и насаживать молотки на рукоятки. Уничтоженную временем прокладку из каких-то странных ошметков картона изготовил заново из подошвы старого ботинка, кусочек которой обработал на оселке для заточки ножей. Отверстие после недолгих раздумий прожег раскаленным на газовой конфорке гвоздем. Заодно поправил набивной сальник, деталь, о которой мои современники успели прочно забыть. С помощью Кати, ручной дрели и полоски мелкой наждачной бумаги отполировал изрядно побитый коррозией шток крана до состояния «зеркала». За неимением специальных пеньковых волокон, «распушил» и вымазал вазелином кусок шпагата. Лучше бы использовать солидол, но ведь и его нет в хозяйстве, не собрал я еще в чулане собственный «набор начинающего сантехника». Далее все тривиально, всего несколько минут, и с помощью свинченной в родном институте гайки кран встал на свое место.
Едва заметная мелочь, а съела чуть ли не целый день, который можно было провести с куда большей пользой. Зато мой невысокий авторитет у соседей заметно вырос, откуда только что узнали. Не иначе, сказались крестьянские корни, тяга к убогому натуральному хозяйству. Принято в СССР презирать белоручек-интеллектуалов, зато все вокруг страшно гордятся своими микроскопическими бытовыми навыками. Смешные люди, больше и сказать про них нечего…

Глава 1
БЭСМ-6 и Надежда

Бам!!! Звук лопнувшего стекла в ночной тишине прозвучал как выстрел. Дзынь-дзынь-дзынь! Громкой очередью застучали по жести осколки.
– Опять! – прорезал замершую тишину ночи возмущенный женский голос. – Федот, да где же ты?!
Топот тяжелых сапог слева, стрекот каблуков справа! Обложили! Тут осталось только бежать в темноту парка. Туфли неловко путались в высокой траве, под ноги сами подворачивались какие-то ветки и кочки. С хрустом проломился сквозь ветки часто насаженных кустов, которые больно стегали по лицу, норовя выбить глаза. Сзади раздавались крайне неприятные крики: «Стой! Стрелять буду!» Они тут озверели? Где тропинка?
– Куда?! – крикнул я, запутавшись в очередном кусте сирени.
– Скорее, поймают! – отозвался невдалеке Толик. КГБ не дремлет!
Вот наконец забор. Изнутри его преодолеть проще, есть две жерди, к которым прибиты доски. Скорее, на нижнию, и подпрыгнуть! Ура, достал до верха. Теперь аккуратно закинуть ногу, подтянуться, перевалиться… Вот она, кабинетная работа, до чего доводит! Едва выбрался.
Чуть не мешком осыпался в руки Анатолия.
– Ходу, скорее!
Побежали по темной улице, такси ожидало за углом. Впрочем, особой необходимости скрываться уже не было. За ограду дворник роддома явно не полезет. И вызывать милицию из-за разбитого окна не будут даже в тихом тысяча девятьсот шестьдесят шестом. Стекло, конечно, жалко. Хотел чуть звякнуть камешком, но не рассчитал, забыл про советскую трехмиллиметровую экономию. Хорошо, что разбил только внешнее, да и на улице близилась середина лета. И вообще, сами, упыри, виноваты. Развели ГУЛАГ, даже поговорить с женой нельзя толком!
Количество телефонов в советском медучреждении можно пересчитать по пальцам. И все они страшно далеки от палат. Да что там, Кате, как и всем собравшимся там женщинам, доступен всего один способ коммуникации – телефон-автомат «за две копейки» на лестнице между этажами. Хорошо хоть на улице тепло, не надо мерзнуть на ступеньках в очереди. Сплошное изуверство, которое, впрочем, местные мужчины воспринимают как нечто должное и даже не пытаются преодолеть деньгами, подарками или связями.
Справочное больницы, по идее, должно круглосуточно информировать нервничающих отцов по телефону. Последний раз смог дозвониться в девять вечера. Без изменений. С тех пор, похоже, кто-то там решил хорошо выспаться и попросту не положил трубку на рычаг. Так что я всего-то и хотел – тихо поговорить с женой через окно второго этажа, благо номера палат тут были предусмотрительно обозначены самодельными листочками, прилепленными к стеклу. Не подумал, что этажи высокие, мобилок нет, а кричать в одиннадцать вечера как-то не принято.
По дороге домой хохотали вместе с таксистом над моим героическим побегом. Особенно живо представляли дворника, или как там его, наводящего на меня метлу с инфракрасным прицелом. Не иначе, раньше он военные склады караулил. Но если бы догнал, оказался бы я в крайне дурацком положении.
Не знаю, мое ли вторжение помогло, но справочная по телефону заработала. Все равно ничего нового. Вот только сон что-то никак не шел, прямо хоть начинай дневник писать. Каковы достижения за год, прошедший после переноса из две тысячи десятого года в тысяча девятьсот шестьдесят пятый? С одной стороны, кажется – совсем ничего. На улице по-прежнему социализм, только вместо дорогого Леонида Ильича Генеральным секретарем ЦК КПСС стал товарищ Микоян. Мало было грузина, теперь армянина коммунисты выбрали себе на шею. Однако Брежнев по-прежнему Первый секретарь ЦК, Шелепин – Председатель Верховного Совета, говоря проще и по-западному – президент страны, Косыгин – Председатель Совета Министров СССР. Хорошо это или плохо, куда выведет этот путь – не представляю. Достаточно того, что мой «крестный отец», Александр Николаевич Шелепин, котируется в партийной иерархии на второй-третьей позиции и упускать из своих рук рычаги власти, как в истории моего родного мира, отнюдь не собирается.
Прогрессорство – вот оно, лежит на столе. Наручные часы, макет. Действующий. Собрать его оказалось совершенно несложно, после того как товарищ Барник справился с поставленной партией задачей, отладил химию и повторил ЖК индикатор. Хоть и заняло это у него более полугода вместо пары месяцев.
Но что дальше? Нет, с часами все понятно. Сами чипы как раз сейчас передаются на серийный завод где-то недалеко от Омска, первый из новой серии, строящийся по моим прикидкам. Впрочем, именно в Омске ничего не строили, отобрали готовые корпуса у могучего танкового лобби, в смысле какого-то бюро транспортного машиностроения. С нового года их успели частично подогнать под требования МЭПа, так что через несколько месяцев обещают выйти на промышленный объем и завалить СССР, СЭВ и весь мир микросхемами.
Вдохновленный успехами «желтой сборки» в моей реальности, Шелепин организовал нечто похожее во Вьетнаме. После корпусов будильников, до которых без особого труда проапгрейдили съездовские часы, там начали осваивать корпусировку микросхем. Никогда не думал, что это настолько трудоемкая и кропотливая операция. Под микроскопом разваривать выводы проводника и ножки корпуса тончайшей проволочкой из высокочистого алюминия, не нарушая при этом строгого температурного режима. Но еще больше времени и ресурсов требовал мониторинг качества изделий. Роботов пока не имелось, поэтому микроскоп, несложное приспособление с контактными площадками, и женские глаза оказались основным средством контроля. И так несколько раз в ходе технологического цикла. Зато транспортная логистика – одно удовольствие. Пара ящиков полуфабрикатов – и готова работа нескольким сотням монтажниц на месяц.
Идея вполне себя оправдала. Советские тетки мгновенно зверели от монотонной работы и начинали тыкать жалом «куда попадет». Никакое увеличение окладов не помогало, они все равно гнали кучу брака, а штрафы мгновенно рождали шквал жалоб во все инстанции и заявления об увольнении. Чего держаться за сложную работу, когда на каждом шагу висят плакаты: «Требуются!» Вьетнамки – совсем другое дело, им выжить надо, это сильно иная мотивация. В то время как у их мужей и братьев как раз смежная задача – занимаются рассеиванием доходной части бюджета по небу в виде ракет «земля – воздух». Так что для нас получился идеальный бизнес.
Хорошо, что успели освоить литье пластиковых DIP-корпусов и штамповку выводов, благодаря артефактам более-менее справились с технологией. Нашли средства закупить в ГДР станки для электроискровой обработки, теперь у МЭПа во Фрязине целый завод по производству пресс-форм, инструмента и точной технологической оснастки.
Приобретать основу и пластификаторы пришлось за валюту во Франции. Не смог химпром СССР справиться с поставленной задачей. Да что там, бесхозяйственность лезла из всех щелей даже на сорок девятом году Советской власти. Первая партия сырья пришла в обычных вагонах. Согласно ГОСТу пробы брали из пары-тройки разных мест. И всем оказалось плевать на то, что верхние мешки грелись на солнышке, а нижние насосались влаги из воздуха. Намешали, естественно, как придется. В результате – дикая усадка и отрыв проволоки от ножек. Зато претензии хрен кому предъявишь: входной контроль на производстве корпусов (два мешка из ста) показал норму. Для сплошной проверки нет ресурсов, не пропускает планово-экономический отдел, ибо ГОСТ и ТУ не велят. Неудивительно, что Шокин начал строить для своего министерства завод пластиков. Странно другое – как при таком махровом отраслевом феодализме Советский Союз дотянул до тысяча девятьсот девяносто второго года.
Для меня это оказалось удобным, денег на утвержденные темы никто не жалел в принципе. Можно было давить ценой хоть самих китайцев, которые, впрочем, пока революционно окультуривались, в смысле увлеченно воевали друг с другом. Стоило почитать «Правду» о боях в Шанхае, вспомнить этот город в две тысячи девятом году и подивиться – откуда только что взялось.
Но чуть делал шаг в сторону от лично контролируемых вождями процессов – все становилось очень грустно. Никто не сомневался в том, что любое реальное изобретение через два-три месяца будет повторено за границей. И никак за этой волной не могла угнаться неэффективная промышленность СССР. Судя по вычитанным между строчек куцым данным, Совет Министров в общем и Косыгин в частности что-то мутили с реальным хозрасчетом. Только время зря теряли на гальванирование зомби социалистической экономики. Но от моих осторожных намеков Шелепин лишь злобно отмахнулся.
Надеяться на патенты? Ха-ха-ха. Во-первых, главные нарушители конвенции, в смысле похитители чужих патентов, – это сами коммунисты. Они почему-то искренне считали, что можно копировать изобретения классовых врагов. Во имя торжества мировой революции, и никак иначе. Своим изобретателям давали бумажки, авторские свидетельства. Может быть, это и неплохо для человека – полсотни-сотня рублей в руки и смутные перспективы прибавки зарплаты после внедрения. Хотя система автоматически порождала вал мелочей, в которые искренне не верил даже сам рационализатор. А также исчезали «момент звезды», сверхцель сказочного обогащения за счет собственного эпохального открытия. Ради которой стоило не спать ночами, откладывать копейки со школьных завтраков, но любой ценой добиваться на засиженной тараканами кухне эффекта какой-нибудь сверхпроводимости.
Впрочем, для реальных «буйных» имелась отдушина, можно было получить «настоящий» патент. Разумеется, если он не связан с основной работой. Что, впрочем, являлось обычной мировой практикой. Только госпошлина окажется в районе десяти тысяч рублей, что запредельно много для советского инженера или ученого. И оформление далеко не бесплатное. Еще попробуй разберись во всех тонкостях. Так что этим путем шли только иностранцы, слышал, что в сумме выходило килобаксов пятнадцать по официальному курсу. Причем надо понимать, что для нормальной защиты современного промышленного продукта одного патента мало, их счет шел на десятки, если не сотни.
Но по большому счету дело не в бумажной волоките. Сложно поверить в соблюдение буржуями прав отечественных изобретателей. Вон патентованный «Русский кубик» – уже стали пиратить вовсю, не слишком скрываясь. Можно было судиться, если бы хватило валюты на команду грамотных юристов. Но ведь судьи тоже люди и прекрасно знают, кто в мире самый больший вор интеллектуальной собственности. Поэтому все с удовольствием потопят в мелочах и придирках, выгораживая «своих». Корысти от этого будет – только десяток посредственных карикатур в «Крокодиле» да статья в «Правде».
Но предположим невероятное, патентное право в СССР будут соблюдать беспрекословно и даже выплачивать за изобретения какие-то деньги. Что это изменит? Раскрученная капиталистическая промышленность сможет с легкостью и смехом делать готовые изделия дешевле советских, а главное, намного качественнее и быстрее. Советский рабочий давно уже не готов работать за миску риса, да и жить в тростниковой хижине не согласится. На малые издержки надежды нет. Так что весь профит от прогрессорства станет не благом, но злом.
Лучшее ПВО – танки на аэродромах противника. В смысле защищать патенты можно только одним способом. А именно собственным массовым и передовым производством. Примерно так вышло с автоматом Калашникова, которым СССР легко завалил весь мир, практически не заметив многочисленных «пиратов».
С микросхемами должно получиться еще лучше. В этом мире еще не привыкли к огромной стоимости разработки и к минимальным затратам на копирование. При социализме практически отсутствует экономика в привычном ее понимании. Венчурные капиталисты – жалкие любители по сравнению с профессиональными авантюристами из ЦК КПСС. Редкий случай, когда это идиотское свойство можно использовать во благо и установить продажную цену в десять рублей при первоначальной себестоимости в сто. Надо только верить крепче, чем в коммунизм, в то, что при миллионном тираже затраты на производство упадут до десяти копеек.
По крайней мере, так запланировано с наручными часами и электронным будильником, которыми СССР гарантированно завалит к концу года весь социалистический мир. Да что там, против ЖК индикатора и капиталисты не устоят. Пока они его повторят, пока запустят в серию… Как минимум года два есть. После этого можно или цену вниз дернуть, или новую модель «на двадцать мелодий» выпустить.
Вот только одного этого страшно мало. Не повезло мне со страной попадания. Зато девушки тут красивые. И детки… не, они точно будут самые лучшие…
Антикварные трофейные часы с «боем», купленные за копейки на блошином рынке, показывали второй час ночи. Снял трубку, дозвонился до роддома. Ничего нового. Да сколько уже можно?! Придется дальше размышлять «о тщете всего сущего».
…Выход на конструкторов серии БЭСМ я искал давно. Они вроде бы еще в конце тысяча девятьсот шестьдесят пятого отчитались о завершении разработки «шестерки», знаменитой хотя бы тем, что я про нее не раз читал и слышал в своем двадцать первом веке. Но по апгрейду БЭСМ-4 на ТЭЦ никакого движения. Косыгину с Шелепиным пока явно не до моих прихотей, все никак не угомонятся, власть делят. А для Шокина, оказывается, наладить контакт с иным министерством не так и просто. Спасибо развитому феодализму.
С Калмыковым, министром Радиопрома, у Александра Ивановича отношения, говорят, нормальные. Но даже это не помогает. Ну в смысле не может он прямо позвонить директору ИТМиВТ Сергею Алексеевичу Лебедеву и пригласить его на рюмочку чая. И самому подъехать не по статусу. Конечно, меня туда отправить по какому-нибудь конкретному делу можно, но какой из этого прок? Все занятые и важные, кабинеты большие, потолки высокие, лепнина красивая. На кривой козе не подъедешь.
Помог, как всегда, случай. При очередном набеге в родной главк наткнулся в коридоре на вполне обычную картину. Представительный мужик, явный снабженец, «напирал грудью» на зама-силовика, в смысле человека, отвечающего за силовое оборудование. В крик втолковывал:
– Без этих блоков питания у нас проект стоит! Коллектив план не выполняет!
– У всех проблемы, а вашей БЭСМ вообще в плане нет!
При этой магической аббревиатуре я резко тормознул, придал лицу озабоченное выражение и подошел ближе.
– Вот, вот же письмо из ЦК, сам Дмитриев подписал!
– Но у нас вообще нет фондов! – сразу растерялся зам. Неудивительно, письмо из ЦК тут действовует примерно как угрозы нанять киллера в девяностые или завести уголовное дело в нулевые. И он добавил беспомощно: – Мы никак не сможем поставить продукцию в этом квартале.
Надо спасать балбеса, реально ведь раскатают по партийной линии. Показал жестом за спиной: «Отдай его мне».
– Вот, поговорите с товарищем. – Зам обрадованно кивнул в мою сторону. – Может быть, он сможет помочь.
– Петр Юрьевич, – протянул я с улыбкой руку. – Слышал про вашу БЭСМ, да и у нас в НИИ она работает. Очень ждем «шестерку».
– Вот! – расцвел снабженец, автоматически ответив на рукопожатие. – Денис Оганов.
– Знаете, – начал я, – вопрос решить можно, но без главного инженера, пожалуй, не обойтись.
– Это почему? – подозрительно ощетинился снабженец. Глубоко вдохнул и, вздернув выше «орлиный» нос, опять завел свою шарманку: – Как вы не понимаете…
– Может, пока пообедаем? – Я поторопился перебить готовый извергнуть словесную лаву вулкан красноречия. – Все равно Евгения сейчас на месте нет.
– Наверное… – Он на секунду «завис». – Да, поесть не помешает.
Опытный мужик, вон как правильно отреагировал на то, что я назвал главного инженера главка по имени. Зато в «железе» полный дуб, только название прочитал в своих бумагах.
Столовые в СССР четко выстроены по ранжиру. Цены практически одинаковые, но чем ближе к ЦК, тем качество лучше, ассортимент шире. В общем, в главке грязное полотенце в кастрюлю с кофе не выжимают. По крайней мере, на виду у публики… Подумал, взял компот, он тут круглый год на изюме, почти прозрачный и вкусный.
Большинство людей во время еды не умеют конфликтовать. Сытость и расслабление делают свое дело. Наверное, поэтому переговоры за столом так популярны во всем мире со времен питекантропов. Так что я без помех обсказал снабженцу свою несложную идею. Зачем упираться в прописанную в накладной марку, лучше спокойно найти замену. Пусть больше или дороже, какая, в сущности, разница? Главное – оборудование военным сдать, заказ закрыть, премии получить. Главный инженер на то и придуман, чтобы такие вопросы решать. А мое дело маленькое – словечко нужное замолвить в знак признательности перед разработчиками такой прекрасной ЭВМ. Про себя подумал, что никто меня особо слушать не будет, но письмо из ЦК само по себе достаточный повод.
После классического разговора «за жизнь и женщин» приступил к настоящему делу:
– Вот ждем «шестерку», а ее даже не обещают…
– Завал у нас, – легко подтвердил снабженец. – По обязательствам мы должны были запустить серию в конце этого года.
– А реально что? – У меня в голове зашевелились нехорошие подозрения.
– Плохо у нас стало… – Денис Оганов зло насадил котлету на вилку и как-то сник. – Знаешь, Петр, начистоту. До конца пятилетки не очень на БЭСМ-6 рассчитывай.
– Да как же так?! – не выдержал я и чуть не выронил стакан. – На свое же производство передаете! Не куда-нибудь в Китай!
В ответ мой собеседник лишь расстроенно развел руками. Его можно понять, но что разработчики-то делать все это время собираются?!
– Да это просто саботаж натуральный! Тьфу! – Мой плевок полетел в затертый кафельный пол. Хорошо, далеко от соседей, но смотреть в их сторону я на всякий случай не стал.
– А что ты хочешь?! – В голосе Дениса Оганова послышался акцент. – У нашего главного, Лебедева, дело к пенсии. Он, конечно, мужик мощный, все тянул. Но сейчас болеет постоянно, считай, на серию рукой махнул. Все зазвездились, премий понаполучали. Вдобавок Бурцев ругается с Мельниковым, вместо дела бумаги друг на друга пишут.
– А это кто хоть? – вклинился я.
– Главный конструктор и его заместитель. Да, – махнул рукой снабженец, – у них сейчас одно название. Мельников диссертацию докторскую пишет. Ученый, понимаешь, защищаться скоро будет. А Бурцеву вообще по фигу, его военные заказами завалили.
– Черт! – Мне оставалось лишь ругаться. – Все планы рушатся! Ну нельзя же так-то!
– Это еще что. – Собеседник чуть понизил голос. – Мне говорили, что ЭВМ сделали классную, а о программах не подумали. А без них вроде как от машины толку особого нет.
– Как, совсем без операционной системы?!
– Вот, именно про систему управления и говорили! Не обманули, значит. – Денис Оганов отодвинул тарелку и потянулся за трехкопеечной булочкой. – Так они вот эту систему еще и делать не начинали! Лева Королев даже техзадание в нашем бардаке толком согласовать не может.
– Да-а-а… – Мне осталось только схватиться за голову. Причем в буквальном смысле слова. Боялся, что разорвет меня, как хомячка от капли никотина.
Еще, наивный попаданец, думал вылезти в ИТМиВТ с предложениями перехода на новую элементную базу. Опасался, что административный ресурс Шелепина не бесконечен, а ЭВМ – намного более «многодельный» продукт по сравнению с микросхемами. Им нужны магнитофоны, АЦПУ, программисты и прочие смежники. К каждому толкача с правами маленького тирана в пенсне не приставишь.
Реальность оказалась намного проще. Не было в СССР опыта серийной работы, тут БЭСМ-4 смогли изготовить только в количестве тридцати штук. Вдобавок имелись большие, нет, огромные проблемы с программным обеспечением. А главное, ученые и инженеры привыкли мыслить мерками пятилеток. Сделать удачную машину, получить награды, продвинуться по научной линии с докторскими и кандидатскими. Потом нехотя десяток-другой лет внедрять продукцию, править плюхи, модернизировать дизайн. Плевать им на народное хозяйство с высокой колокольни. За его спасение памятные значки с профилем Ленина на грудь не вешают.
В общем, тогда я в расстроенных чувствах, но вполне благополучно спровадил снабженца Ермакову. В самом деле, для требуемого блока питания нашлась удобоваримая замена, которую и согласовали с кем-то в ИТМиВТ прямо по телефону. Стороны расстались чрезвычайно довольные друг другом.
Но вот у меня вопросов только прибавилось. Закон Мура никто не отменял. Хотя я уже успел убедиться в его расплывчатости и неточности, порядок величин непременно должен сохраняться. Если в тысяча девятьсот девяносто шестом мы «вытянули» кристалл примерно на тысячу элементов, то на тысяча девятьсот семидесятый год, или реалистический момент запуска БЭСМ-6 в серию, можно было смело рассчитывать тысяч на десять – пятнадцать. Это уже не шутки, а уровень Intel 8086! И точка запуска в производство вполне годных персональных компьютеров.
Ребята из «Пульсара» что-то постоянно дотачивали в технологии, выход годных чипов постоянно рос. Запустили в производство целую серию логики, чуть не десяток микросхем разного типа. На очереди стояла память, я непоколебимо верил в первый килобит на кремнии к новому, тысяча девятьсот шестьдесят седьмому году. А если повезет – так и во все четыре. Более того, имелись надежды на освоение шести мкм техпроцесса. И вообще, Маслов последнее время заразился оптимизмом и не видел особых теоретических проблем до одного мкм. Надеюсь, он обманет себя и окружающих не более чем в два раза.
После такого оставалось только спросить: куда, простите, пойдут разработчики БЭСМ в частности и ИТМиВТ в общем при подобной реактивной смене поколений? Наотрез не верю, что успеют приспособиться и перестроиться. Так не бывает, это всего лишь люди, а не роботы. Они же все с ламп начинали! Получится живая иллюстрация к старой притче «догонит ли Ахиллес черепаху». В смысле успеют ли они сделать современную ЭВМ при пятилетке, нужной для внедрения в серию, если поколения чипов меняются в два раза быстрее?
Не удержался, выписал матерный вывод на бумажку. Жирно обвел, несколько раз подчеркнул… Откинулся в кресле и опять, прикрыв глаза, задумался. Получается, существующие коллективы компьютеростроителей можно чуть ли не списывать заранее, из них смогут приспособиться единицы. Так что принципы работы компьютеров будущего станут закладывать изготовители процессоров. При этом весь предыдущий опыт будет мало что не помножен на ноль. Вместе с программным обеспечением, которое надо срочно, с кровью и потом, отрывать от конкретных архитектур. М-да… Главное, никому сейчас про это не говорить, еще затопчут, чего доброго.
Есть, кстати, еще одно следствие. Нельзя начинать тяжелые «серии суперЭВМ» на переломе технологий. Это просто вредительство. Даже про унификацию говорить хоть и нужно, но, скорее всего, бесполезно. Они же там все звезды первой величины. Да еще проходят по другому министерству. И вообще, сотрудничать со всякими ИТМиВТ надо очень аккуратно, ученые на виду, известны всему миру. Зачем своими руками приближать перехват технологий будущего заграничными инженерами?
Нам придется двигаться в обратную сторону, к небольшим калькуляторам и промышленным контроллерам. Без которых, кстати, в «Пульсаре» попросту отказываются гарантировать нормальный выход чипов, годных для серийного производства. Они и в почти столичном Зеленограде стреляются от проблем с дисциплиной, редкая неделя проходит, чтобы работу смены не загубил какой-нибудь социально недозрелый пролетарий в грязных носках. А серийный завод запущен в каких-то омских выселках, что там творится, подумать страшно. Каждый день прикидывают, насколько фантастически выгодно убрать человека из «чистой зоны». Все время получается что-то в районе добавки одного процента выхода годных чипов на каждого работника. Это очень, очень много!
Решено! Пусть отрасль работает, по сути, сама на себя, СССР с его наплевательством на экономическую выгоду вполне может себе позволить самый прямой и короткий путь к ключевым технологиям. Даешь «зеленый свет» промышленной автоматике! Ура! Персональные компьютеры никуда не убегут. Калькуляторы и текстовый процессор как-нибудь сделаем в свободное от основных задач время. Большие ЭВМ все же практически бесполезны. Хотя особого вреда от них нет, люди при деле, институты исправно готовят молодых специалистов. Большего и не надо.
…На часах полчетвертого. Очередной дозвон до справочной:
– Девочка. Три восемьсот. Самочувствие в норме.
– Есть!!!
Как дополз до кровати? Не помню.

Нет, ну это точно садизм. К жене и ребенку тупо не пускают. Даже рама «недобитого» ночью окна оказалась наглухо заколоченной, впрочем, так сделано во всех палатах. Кричи в форточку, советская женщина, развивай легкие. Продукты принимают выборочно и по весу, морду кривят, словно великое одолжение делают. Катя по телефону жалуется, что условия ужасные, в палате двенадцать человек. Одежду выдали в дырах и страшную, антисанитария, врачи орут и издеваются. Питание такое, что только свиньям годится. Днем у окон роддома народа как на Красной площади – женщины спускают из форточек бинты, мужья или знакомые привязывают к ним продукты. Это еще, говорят, в М-граде хороший роддом!
У меня, впрочем, есть отдельное желание. Прикрутить телефон-автомат к заднице главврача. Утомился я искать к нему двухкопеечные монетки. Когда появятся милые автоматы из моего детства, в которых можно было сверху закатить две отдельные монетки по копейке? Зато есть пара дней, чтобы придумать, что делать с разработкой программного обеспечения в СССР. Оттягивал до последнего, так как спец из меня откровенно аховый, а посоветоваться, натурально, не с кем. Знания программистов с ТЭЦ настолько ортогональны моим представлениям о предмете, что нащупать точки соприкосновения не удается. Само понятие файла данных отсутствует, о термине «device file» я спрашивать благоразумно не стал.
Нашел в закромах «Linux для чайников» Лебланка, обрадовался при виде обложки. Но это оказалось на редкость тупое и никчемное описание использования уже существующей системы. «Самоучитель Linux» Белунцева чуть лучше, но все равно практически бесполезен. И так чуть не десяток книг, которые я когда-то скачал в надежде освоить Ubuntu. Хорошо, что не начал – стер бы сразу. А так хоть какой-то прок может выйти. Но пока только «Основы операционной системы UNIX» Кравчука оказались более-менее полезны.
Сформировал что-то расплывчатое, но сравнительно удобоваримое по требованиям к архитектуре системы. Добавил жесточайшее требование использовать восьмибитный байт и кодировку по ГОСТу от тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Отлакировал все необходимостью принятия общесоветских стандартов на УИ-8 (Универсальный интерфейс на восемь линий). Чтоб ни одна зараза не смогла запустить в серию ЭВМ без пачки соответствующих разъемов и программного обеспечения для работы с ними. Не представляю, насколько это все окажется новым для местных гуру. Они тут такие, что, если снег белым назовешь, соглашаться ни за что не станут. Будут отстаивать свое особое мнение, пока предмет спора не растает.
Настоятельно порекомендовал организовать крупносерийное производство универсальных шкафов девятнадцатидюймового конструктива. Благо чертежи на десяток разных типов шкафов имелись на жестком диске вместе с фотографиями и подробнейшими описаниями. В двадцать первом веке мне пришлось собрать многие их десятки своими руками. Кроме того, в ЗИПе нашелся десяток специальных крепежных квадратных гаек с пружиной. Небольшое, но полезное изобретение.
Особо пришлось остановиться на размерах. С шириной больших проблем нет, как ни придумывай, их все равно придется брать наугад, и четыреста восемьдесят три миллиметра смотрятся не хуже прочих. Сложнее с размером дисков и высотой оборудования, которые в мое время привыкли измерять в равных одной целой и семидесяти пяти сотым дюйма юнитах. Думаю, за океаном это уже ходовая величина, так что бороться против нее бесполезно. Поэтому пришлось ввести новую единицу – «вершок», который со времен Петра I точно равнялся иностранному «unit». Естественно, для СССР надо «округлить» до метрических сорока пяти миллиметров. Получилось патриотично и практично. Вот только от нелюбимой темы программного обеспечения далековато…
Для начала придется отсечь лишнее. Браться за офисный пакет, векторную и растровую графику, а также прочий САПР рановато. Исключение, пожалуй, одно – программы для проектирования микропроцессоров и печатных плат. Если делать из полупроводниковой отрасли «боевого хомяка коммунизма» – придется соответствовать, но местные кадры это и без меня прекрасно понимают.
Что нужно. Во-первых, портируемая операционная система, единая для всех советских ЭВМ. Разрабатывать ее силами создателей ЭВМ – то же самое, что ракетные двигатели и межпланетные спутники загонять в одно КБ. Потребуется срочно создавать отдельный НИИ «Микросистема». Можно парочку НИИ, но боюсь, столько бездельников народ СССР не прокормит. Поползновение апологетов old school писать в кодах или на ассемблере – нужно прижигать, как бородавки, током высокой частоты. Заодно вбить в голову концепцию файлов и иерархии дисков и директорий. В смысле документов и папок, перевод лучше, чем от Microsoft, не придумаешь. Не забыть про аксиомы «устройство тоже файл» и «ядро отдельно от пользователя».
На чем написана Ubuntu? Точно помню, язык С. Значит, нужен транслятор с «С» в исполняемые коды. Паскаль или Алгол, может, и лучше. Не зря же их в университете преподавали как основные. Но в дебрях Ubuntu есть куча описаний и примеров кода. Это будет определяющим фактором. Стране не шашечки нужны, нужно срочно ехать. Далее, вопрос на миллион, один ли НИИ должен заниматься ОС и «С»? Очевидно разные, так как на этом «С» чего только не написано в моем времени. Отсюда появляется НИИ «Микрокод».
Дальше идут любимые игрушки для инженеров. Fortran, MatLab, когда-нибудь – САПР. Это чтобы считать всякие лопатки турбин, траектории ракет и прочие кумулятивные струи и ламинарные потоки. Зарплатные жировки, опять же бухгалтерам нужно на чем-то печатать. Текстовый редактор не помешает. Но в эти дебри мне точно соваться не следует, подобных софтин наберется, поди, не одна сотня.
Плохо, что эти программы будут писать каждый раз заново. Поэтому напрашивается вариант – создать центральный депозитарий, в который должен попадать весь софт, сделанный в СССР. Если уж тут нет конкуренции и стоимости – хоть как-то надо использовать возможности системы. И кстати, где-то в главке я слышал, что Глушков как раз на похожую идею напирает, но фондов никак получить не может. Все его проекты Косыгин режет влет.
Но из своей реальной истории я не помню, чтобы подобные организации сыграли хоть сколько-нибудь заметную роль. Тут надо подумать, ведь наверняка не обошлось без скрытых трудностей. Или даже очевидных, понятно, что каналов передачи данных тут нет, стандарты отсутствуют, с поисковиками проблемы. А без этого что можно сделать? Снял трубку, звякнул Федору:
– Зайди, пожалуйста, если ничего срочного нет.
Не прошло и пары минут – явился протохиппи. Взял моду последнее время стягивать волосы вокруг головы специальной вязаной ленточкой. И одеваться в джинсу вместо костюма, тут этот прикид, наверное, стоит целое состояние, да его еще и найти надо суметь. Совсем распустился, хотя… Мне тоже что-то стали надоедать пиджаки, галстуки и шляпы. Сначала шло в охотку, в две тысячи десятые годы это позволяло выделиться, давало приятный налет элитарности. Даже купил тогда пару шляп, но выйти в них на улицу так и не решился. А тут… Все так ходят. И не разглядеть с пары-тройки шагов – каждое утро ответственный товарищ завязывает галстук, или как продавщица три года назад построила узел в магазине, так и носит сальную удавку.
Впрочем, реальная отдача от начальника отдела технического обеспечения такая, что, по мне, пусть хоть паранджу надевает.
– Привет, хотя уже виделись. Присаживайся, – показал на стул.
Сам пересел из начальственного кресла за приставной стол. Последнее время завел такую привычку при неформальном обсуждении вопросов с сотрудниками. Им очень нравилось, модно и демократично. Мне, если честно, все равно – в две тысячи десятом мода на кабинеты, стада телефонов и секретарш прошла. По высшему разряду котировались черная водолазка и джинсы.
– Добрый день, Петр Юрьевич. – Федор запоздало спохватился и постарался незаметно стянуть с головы ленту.
– Тут предложение подкинули… – Я начал медленно подбирать правильные слова. – Создать единый всесоюзный фонд программ для ЭВМ. Чтобы кому нужно – могли использовать чужой код, а не разрабатывать с нуля свой.
– Надо же сначала туда что-то положить, – с ходу нахмурил лоб Федор.
– Это не вопрос, – отмахнулся я. – Запретить сдачу работы заказчику без справки о приемке в фонд проектной документации, и быстро накопится база.
– Тогда, может, и получится чего. – Начальник ОТО оставил в покое ленту и попробовал почесать затылок сквозь хаер. – Только ругаться будут, это же сколько бумаги придется возить в одно место и сдавать.
– Как бумаги?! – вскинулся было я, но быстро спохватился. – Хотя да, на чем же еще, магнитные ленты хранить дольше года наверняка бесполезно.
– Ленты не отдадут, – широко заулыбался Федор. – Ими помидоры подвязывать отлично, хорошо держит и не мокнет. Так что все списанное садоводы разбирают.
– Еще и листинги потребуют распечатывать на «форматки», – задумчиво добавил я. – И переплетать в альбомы.
Перед глазами встала «картина маслом», благо на соседнем ВЦ нечто подобное «для отчетности» оформляли с удручающей регулярностью.
Для начала распечатку на фальцованной ленте надо было нарезать на листы. Поэтому ее тащили прямо от АЦПУ к звезде ТЭЦ – в переплетный цех, в котором командой из двух инвалидов дирижировал спившийся инженер-строитель Сан Саныч.
На старом прессе, помнящем еще батюшку последнего российского императора, мастер бумажных дел устраивал настоящее шоу. Если справа чуток больше рубанет – уйдут концы длинных строк. Потом по фальцам – чик-чик, не меньше сантиметра, иначе нож не возьмет. Что там было около сгибов пропечатано, да кто ж теперь узнает. А если те листочки кто-нибудь локтем задел и потом сложил абы как? Или сторонний «клиент» пришел книгу переплетать, бутылку принес, закусь… Колбаску-селедку порезать-разложить, когда листинги не мерены и не считаны.
Программисты тоже свою лепту внесут, откуда у них заранее, для переплета, отлаженный код возьмется? Это не научная фантастика, работать все традиционно начинало аккурат в последнюю ночь перед сдачей. Так что выгонят на АЦПУ что под руку попадется, и делу конец.
Мысль об архивах резко упала в негатив. До внедрения емких носителей типа CD мир успеет увидеть системы с десятками тысяч строк кода. Хранить это на бумаге?! Очевидно, что написать программу заново будет существенно дешевле, чем использовать подобный помоечный депозитарий с качеством кода, равным нулю, и временем поиска, равным бесконечности. Причем иных вариантов не просматривалось как минимум в ближайшие лет десять. А после и потребность в фонде отпадет сама собой, в Сети для этого есть инструменты получше.
– Да, и правда ученые чепуху предложили.
Мне осталось только с показной легкостью подвести итог. И срочно перейти на другую тему, чтобы подчиненный не заподозрил первоначальной цели разговора:
– Собственно, что хотел предложить: надо подумать, как сделать из телевизора монитор для ЭВМ, вместо «Консула». Сколько можно бумагу переводить?
– Это я уже грокал. – Федор оживился и резко подался вперед, раскрыв в мою сторону ладони с воображаемым экраном. – Получается примерно так…
В общем, следующая пара часов была потрачена с пользой.
Впрочем, идея обмена кодом между программистами СССР в душу запала не на шутку. Как подобные проблемы решались в две тысячи десятом году? Да проще всего – созданием нормального профессионального комьюнити! Вот только в тысяча девятьсот шстьдесят шестом вопрос месторасположения этой самой тусовки не решался подбором доменного имени и движка форума либо, по вкусу, именем хаброблога или группы «Фейсбук».
Выпускать журнал «Советский программист»? Уже теплее, СССР пока читающая страна, и ресурсы по команде из ЦК выделят. Но завоевать авторитет для нового издания в офлайне, в тормозном Советском Союзе… Да это же десятилетие как минимум! Зато есть печатающийся невообразимо огромным тиражом журнал «Радио», которому совсем не помешает бесплатное приложение.
Вообще истинный homo sapiens вполне готов работать «за интерес». Он упрется, но сдаст в центральный депозитарий кучу мусора вместо своей программы, будет саботировать все официальные реляции и премии. Но при этом совершенно безвозмездно и с удовольствием отдаст вылизываемый пару лет код для публикации ради одного того, чтобы показать коллегам свою крутость. Даже сам за почтовую марку заплатит.
Еще будет непременно читать подобные статьи своих коллег и письма в редакцию слать с ругательствами или похвалами. Сколько в двадцать первом веке отраслевых форумов? На многих можно получить консультацию качественнее, чем в самом раскрученном университете или представительстве иностранной компании-производителя. В общем, решено. Вместо бессмысленного центрального хранилища нужно делать протофорум. Пусть офлайновый, заодно и стимул будет к развитию e-mail. Надо не забыть выдвинуть себя в редакторы-модераторы первой категории, с десятилетним стажем и опытом борьбы против флудеров, троллей и прочих спамеров. На полный оклад. Денег в семье последнее время не хватает, так что лишняя сотня совсем не помешает.

Катю с дочкой забирал из роддома вполне традиционно. Машина, цветы, фотоаппарат, радость, сюсюканье, яростный стук песка в погремушках и, как говорят, традиционно описанные брюки… Дома небольшая веселая пьянка, на работе ее продолжение. С младенцами мне дело иметь пару раз приходилось – оставшаяся в две тысячи десятом году сестра, даром что младшая, успела выскочить замуж и родить аж двоих, на радость родителям. Да и знакомые… Но там эпизодически, а тут – постоянно. Впрочем, от желающих чему-нибудь научить счастливого папашу отбоя не было. А уж сколько вещей и игрушек натащили – на двоих бы хватило.
Меня остро корежило от сравнения двух миров. Тут, в шестьдесят шестом, к детям относились намного проще, но в то же время… лучше. Сложно объяснить это словами. Просто была какая-то внутренняя радость у людей от появления нового человечка. Любого, а не только своего, любимого. Не было скрываемой настороженности, внутренней зависти, непонятного, но гложущего страха за будущее.
На этом фоне я чувствовал себя больным. Неправильным, душевно холодным и одновременно сверхзаботливым циником. Не верящим в светлое будущее этой… моей страны. Мироощущение шаталось, как курс коммунистической партии. Мир перестал быть «их», а страна «этой». Нелепо так говорить о родине моей Надежды! Не тут, а здесь, черт возьми. Не прилетит волшебник в голубом вертолете, не перенесет меня обратно в уютный две тысячи десятый год. Да и… Черт возьми, пусть он только попробует это сделать, скотина! Буду отстреливаться до последнего патрона!
Впрочем… Если вместе с Катей и ребенком – пусть прилетает. Слишком много тут такого, от чего хочется бежать без оглядки. Вот, к примеру, садисты-врачи все же заразили мою малышку какой-то сыпью. Говорят, неопасной, но приходилось мазать странным антисептиком синего цвета. И даже пожаловаться толком было некому, врачей знакомых не оказалось, интернет-форумы далеко…

Глава 2
Вопросы экономики

В огромном кабинете Председателя Совета Министров СССР висела вязкая тишина, изредка прерываемая тихим шелестом переворачиваемых страниц. Несмотря на плавящую асфальт июньскую жару, собранные в складки бежевые французские шторы и шуршащие у окон заморские диковины Daikin исправно поддерживали комфортную температуру. На украшенном государственным гербом подносе сиротливо стояли чашки с остывающим чаем, на блюдце скучали небольшие бутерброды с бужениной. Но прерывать работу премьера, разрушая тишину хрустом еды, – немыслимое кощунство, и Виктор Михайлович Глушков терпеливо дожидался, когда товарищ Косыгин закончит чтение специально подготовленного исследования по эффективности планирования на промышленных предприятиях Советского Союза.
Результат работы оказался неожиданно серьезным, поэтому академика переполняла тщательно скрываемая радость. Он был уверен, что после осознания полученных данных у правительства СССР не останется иного выхода, кроме полномасштабного развертывания «Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации», или кратко – ОГАС. Главного дела жизни, из-за которого последнее время пришлось терпеть немало неприятностей…
…Еще недавно казалось, что потеряны все шансы осуществить масштабный проект по автоматизации управления в СССР. Два года назад запрошенные на систему двадцать миллиардов рублей вызвали в Совмине, мягко говоря, резкое неприятие. Виктор Михайлович кожей ощущал несущийся за спиной неприятный шлейф смешков и перешептываний, судя по всему, никто не поверил в реальность ОГАС и в обещанный экономический эффект «на сто миллиардов». Было обидно, но многочисленные попытки доказать собственную правоту проваливались в бесконечное болото комиссий и согласований. Потом из ЦК вообще прямо намекнули на то, что пора прекратить пропаганду идеи и для начала заняться чисткой сараев, в смысле системами нижнего уровня.
Однако осенью прошлого года ситуация изменилась. Сначала последовало неожиданное приглашение от Косыгина «сходить за грибами». Кроме премьера там присутствовал молодой журналист Петр Воронов, который задал целую кучу странных вопросов. Только под конец разговора Глушков понял, что именно их сумбурный спор был настоящей целью Алексея Николаевича. После осторожного наведения справок поводов для раздумий прибавилось. Петр на самом деле оказался не безобидным щелкопером, а директором НИИ «Интел». Непонятного института в шестом главке МЭПа, явно служащего прикрытием для операций Комитета госбезопасности, причем с прямым подчинением лично Председателю Семичастному. Особую пикантность ситуации придавали тесные, возможно, родственные связи молодого «журналиста» с восходящей звездой советского аппарата товарищем Шелепиным. Но дальше ситуация запутывалась окончательно, не принимать же всерьез слова Петра про миллионы ЭВМ?!
Не успела погаснуть обида, появившаяся из-за беззастенчивого использования «в темную», как последовало новое приглашение в Совмин. Невозможно отказаться, если лично премьер говорит: «Ваш организаторский дар и математический талант нужен для проведения широкого исследования эффективности использования производственных мощностей в народном хозяйстве». Хотя Глушкову показалось, что этот проект Косыгин затеял, чувствуя свою вину, только из желания восстановить хорошие отношения с академиком. И особых открытий не предполагалось. Но…
Полученные результаты оказались чрезвычайно интересными. После просчета математической модели на ЭВМ получалось, что при существующей системе планирования на каждом производственном звене надлежит резервировать не менее тридцати процентов мощностей для покрытия непредвиденных потребностей. Это непозволительно, даже дико много и уже само по себе должно быть поводом для использования автоматизированных систем управления.
Но при всем том Госплан смело закладывал в резерв лишь два процента, или в пятнадцать раз меньше математически обоснованного минимума. Удивившись столь значительному расхождению теории с практикой, Глушков запросил министерства: как они распоряжаются госплановским резервом. Благо личный контроль премьера открывал любые двери. Ответ обескураживал своей простой логикой – указанные два процента немедленно догружались дополнительными заданиями для покрытия возможных в плане нестыковок.
Окончательно утратив теоретическое понимание практических чудес и засомневавшись в своих способностях ученого, Глушков организовал массовое обследование производственных мощностей предприятий. Естественно, силами своих сотрудников и на условиях анонимности, дабы начальники разных уровней не искажали истину. И тут оказалось, что попавшие под исследование руководители, все до единого, скрывали от своего начальства не менее пятидесяти возможностей вверенного в управление предприятия. Средние показатели были близки к семидесяти!
…Наконец Косыгин перевернул последний листок. Тяжело, по-стариковски вздохнул, снял очки и на секунду замер, прикрыв глаза ладонями.
– Ну Виктор… – поднял глаза на собеседника. – Ты ведь понимаешь, что все это означает? Ну кроме систематического вранья во всех эшелонах?
– Существующее планирование неэффективно, – отчеканил Глушков заранее подготовленную фразу. – Необходимо срочно внедрять ОГАС, с его помощью мы в течение одной пятилетки сможем снизить уровень резервирования до десяти процентов!
– А если подумать? Хорошо подумать?!
– Было проведено моделирование, методика и результаты отражены в отчете…
– Ох, Михалыч, – устало перебил Косыгин академика, уходя от официоза. – Давай без этого… Ты мне прямо скажи, головой ручаешься?
– Если все наши условия будут выполнены… – Глушков отвел глаза в сторону, не выдержав взгляда собеседника, добавил чуть севшим голосом: – Все равно производственники найдут способ обойти инструкции. Крепко их научили!
– Понятно… – протянул епремьер. – Ведь я с тридцать шестого на производстве. Директором фабрики успел поработать, понимаю, что к чему.
Мысли невольно перенеслись в прошлое. Тридцать два сорта ткани делала бывшая Сампсониевская ткацкая фабрика под руководством недавнего кооператора Косыгина. Время было суровое, за срыв плана отвечали головой в самом прямом смысле этого слова. Зато карьеры получались головокружительные. За полтора года Алексей Николаевич прошел путь от мастера небольшой бумаго-прядильной мануфактуры до директора крупного предприятия. И, сказать честно, толком вникнуть в тонкости производства при этом не успел.
Однако когда снабженцы смежников начинали всерьез осаждать кабинет, молодой директор завода старался «войти в положение» и «изыскать возможности». Главный инженер, работавший на своем месте еще с тысяча девятьсот одиннадцатого года, грустно опускал глаза и молча шел что-то собственноручно регулировать в машинах, выжимать из них «еще чуть-чуть для народа». В результате годовой план удалось выполнить к годовщине революции.
– Был и тогда запас! – не удержался Косыгин. И сразу поправился: – Но ведь не такой огромный!
– Нарастили жирок директора, – легко согласился Виктор Михайлович. – И потом, плана по валу… валовой продукции не было. Натуральные показатели нельзя гибко перебрасывать по технологическим цепочкам, их резервировать сложнее.
– Может быть, прижать их хорошенько, а? Как раньше? – осторожно намекнул премьер, с легким прищуром разглядывая ученого. – Ты что об этом думаешь?
– При нем все и началось! – не стал отводить взгляд Глушков. – Если за срыв плана к стенке ставить… Жить все хотят, вот и прячут по сусекам все до болтов, чтобы выкрутиться при любом промахе.
– Так что ты предлагаешь по ОГАС? – как-то подозрительно легко сменил тему Алексей Николаевич. – Опять перейти на натуральные показатели? И сколько их нужно сейчас?
– Несколько миллионов, не меньше. – Глушков машинально облизал пересохшие губы и потянулся к чашке чая. – Но это ведь не в одной точке планирования, можно распределить. Основные уложатся в сотню тысяч.
– Эх, раньше все было куда проще…
О, как хорошо помнил Алексей Николаевич путь, который прошла советская экономика за прошлые тридцать лет. Жесткое планирование началось еще при Ленине, с двадцати важнейших продуктов. К началу войны их было уже около пяти тысяч, а к моменту смерти Великого вождя количество подобралось к десяти тысячам, сведенным в тринадцать разделов баланса народного хозяйства. И это только на первом уровне иерархии. А ведь в каждом отраслевом министерстве номенклатура как минимум удесятерялась, сколько разных деталей, к примеру, в одном автомобиле!
Будь тогда на вооружении Госплана ЭВМ хотя бы шестьдесят пятого года, уже не говоря о ноутбуке гостя из будущего, вероятно, все ускоряющийся рост показателей продолжился бы и далее. Ведь номенклатура продукции быстро растет, счет уже идет на миллионы. Производство усложняется буквально на глазах. Да что там, любой современный телевизор – воплощенный кошмар планировщика, требующий в реальности для своего изготовления подпорки из небольшой армии снабженцев и центнеров бумаги на согласования.
Но вычислительные машины еще не вышли за рамки экспериментов, поэтому в пятьдесят третьем Госплан сдался. И перешел, по сути, от натурального планирования к валовому. То есть по сумме стоимостей произведенной номенклатуры. Никита Сергеевич вообще любил простые решения. Поначалу это действительно казалось спасением для захлебывающегося в океане бумаг производства. Но директора предприятий быстро нашли лазейки в системе. При выполнении валовых показателей они безнадежно провалили производство в «единицах изделий», да с таким треском, что Брежнев продавил прекращение публикаций полных стенограмм Пленумов ЦК.
– Послушай, Виктор, ты все еще не придумал, как обойтись только экономическими показателями? Ну примерно как сейчас, а лучше еще проще? Нельзя в математике что-нибудь мощное открыть?
– Увы, Алексей Николаевич… Мы же разбирали все подробно еще два года назад.
– Помню, помню, конечно, – махнул рукой Косыгин. – Но нам жизненно необходимо решить вопрос планирования без лишних сложностей. Иначе, боюсь, Байбаков не справится.
– Пока выделение фондов будет согласовываться в Совмине, ЦК КПСС, Госснабе и Госплане, это придется учитывать в планах, причем в натуральном виде. Без вариантов, тут никакая математика не поможет.
– И как только в США без этого обходятся, – проворчал премьер. – Хотя там немногим проще, на биржах цены скачут, попробуй рассчитать все.
– Получается, у них ценовая конкуренция, а у нас административная, – уловил аналогию академик. – Как интересно!
– Ты смотри, аккуратнее! В СССР нет этих буржуазных издержек, только социалистическое соревнование!
– Нет, это же очень интересно, можно применить стандартный метод…
– Виктор! Применяй там у себя хоть что, но болтать не смей!
– Конечно, Алексей Николаевич! – автоматически согласился Глушков, нырнув в глубины математики. – Получается, можно использовать теорию игр!
Похоже, без краткого перерыва тут не обойтись. Косыгин снял трубку телефона, попросил секретаря принести свежего чая и поудобнее устроился в кресле.
Ведь на самом деле выходило, что управлять Советским Союзом экономическими методами бесполезно. Какой смысл крутить руль машины, которая едет по рельсам?! Кроме снопов искр из-под колес, никакого эффекта не будет! Или, если дернуть хорошенько, сразу в кювет!
Административные «биржи» физически не смогут обеспечить гибкость и эффективность. В СССР согласования идут годами, а пришелец из будущего рассказывал, что биржи двадцать первого века глобальны и сделки на них можно легко заключать из любой точки мира. Даже программу показывал для управления активами на реальной бирже, операции там идут быстрее, чем каждую секунду! А чего стоит одна только супербарахолка ebay! В жизни бы не поверил в такое Александр Николаевич, да у Петра больше десятка сохраненных страничек покупок оказались в записях, попробуй поспорить.
Есть еще один аспект в раздутых резервах. Вот, например, что делать советскому директору, если, скажем, в сложном заграничном станке «встанет» уникальное устройство управления? Это же проблема на полгода в самом лучшем случае! Работа для десятков людей, необъятная гора бумаг. Понятно, что любой разумный руководитель позаботится о том, чтобы приобрести заранее запасной комплект наиболее важных узлов и деталей. Но… Обосновать это в коридорах Внешторга – задача весьма нетривиальная. Однако опытные директора давно знают решение – нужно приобретать не один станок, а сразу два или три. Работать они все не будут, но нужное устройство есть с чего снять, а значит, план выполнят.
Нужна ли такая предусмотрительность капиталисту? Разумеется, нет. Несколько дней, максимум пара недель, и любую запчасть привезут хоть из Австралии. Вон на ebay едва ли не пацан может в течение десяти минут найти нужное в любой точке мира, тут же купить с мгновенной оплатой электронными деньгами, и через неделю станок опять станет работать. Петр еще пожаловался: живи он не в России, а, к примеру, в Гонконге или Австралии – нужное устройство вообще пришло бы на следующий день. Даже показывал на страничке место под галочку overnight.
Да что там… Имеется факт – никакие ЭВМ в ближайшие полсотни лет не справятся со всеобъемлющим планированием. Кто в этом больше виноват, люди или недостаток вычислительных мощностей, гость из будущего сказать затруднялся. Но в любом случае финал известен – косыгинская реформа в истории Петра безнадежно провалилась. Сможет ли Глушков построить в СССР систему лучше, чем у капиталистов две тысячи десятого года? Премьер еще раз живо представил, как по кабинетам Старой площади, Кремля и Охотного Ряда руководители разных рангов утрясают, доказывают, согласовывают, планируют, утверждают, подписывают кипы бумаг, а потом несут их в вычислительные центры… Ох, не зря Вознесенский в свое время прощупывал дорогу к социалистическим ярмаркам. Какой умный был мужик, по праву стал академиком, хоть и ненадолго…
– Я готов построить математическую модель распределения фондов! – неожиданно «вернулся» в реальность Глушков.
– Что-то мы далеко от темы ушли, – приземлил математика премьер. – Ты про другое подумай, зачем вообще что-то точно планировать, если это все равно как минимум наполовину не выполняется?
– В смысле на производстве резервы все равно догружают под обещания снабженцев?
– Разумеется. Ну или простаивают, что еще хуже.
– Есть вариант прогнозирования по неполным данным, – оживился Глушков. – Причем с хорошей статистической точностью!
– Только это уже не планирование выходит, а… – Косыгин на секунду замялся, припомнив рассказы Петра, и все же решился отойти от привычных догм. – Регулирование!
– В смысле? – поразился Глушков. – Это как в системах автоматики, что ли?
– Примерно! Ну тебе лучше знать, как это будет работать.
– Выходит… – Глушков поднял глаза к далекому потолку и отрешенно посмотрел сквозь великолепный хрусталь люстры времен царя-освободителя. – Не надо особой точности, и контролировать придется всего несколько сотен, максимум тысяч интегральных показателей. Зато высокая скорость выдачи управляющих воздействий… В смысле рекомендаций для руководителей.
Виктор Михайлович снова замер, не донеся чашку до стола.
Эту заминку премьер использовал, чтобы прикинуть, насколько рассмотренный вариант укладывается в коммунистическую идеологию в общем, и в частности – в постановления мартовского и сентябрьского Пленумов шестьдесят пятого года.
Первая задача, а именно – перевод руководства промышленностью обратно на отраслевой принцип, с образованием союзных министерств, была решена удивительно гладко. За какой-то год министерства вернули себе контроль над большинством заводов. Хорошее доказательство правильного и осмысленного характера реформ. Тут очень удачно все сложилось, теперь речь шла о системе, которую можно централизованно регулировать. Если, конечно, Глушков сможет ее создать.
Продвижение хозрасчета как основного принципа социалистического производства вообще являлось косметической надстройкой, которая позволяла заинтересовать работников предприятия не только в самом выполнении плана, но и в эффективности процесса. Дали директорам возможность за счет прибыли формировать фонды развития производства, жилищного строительства и прочий соцкультбыт. Кроме того, через формирование встречных планов предприятиям заметно добавили права по формированию номенклатуры, еще более сократили количество директивных плановых показателей.
Более никаких принципиальных вопросов экономическая реформа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года не решала. После разговоров с гостем из будущего Косыгин понимал это совершенно отчетливо. Даже Вознесенский в тысяча девятьсот сорок девятом году, будучи председателем Госплана, сделал более смелое предложение – дать право руководителям предприятий продавать на рынке товаров на три – пять процентов от стоимости произведенной ими продукции. Но желающих повторить его путь в ЦК оказалось мало.
Что до основных положений коммунистической теории… Косыгин за сорок лет успел пережить столько поворотов, что переход от планирования к регулированию казался не слишком значительным изменением. Для объяснения идеологам даже не придется напрягаться, есть готовая формула: «при росте социалистической сознательности управляющих кадров у партии появляется возможность перейти к более эффективным и гибким методам руководства народным хозяйством. Больше подлинной инициативы на местах, товарищи!»
– Есть только одна проблема, – переварил очередную порцию информации академик. – Цены неправильные.
– Это как?! – удивился Алексей Николаевич. – В каком смысле?
– Они математически необоснованные. И сложные в расчете, памяти на ЭВМ много займут.
– Ну ты даешь! – Косыгин рассмеялся мелким стариковским смехом. – Не в бровь, а в глаз!
– Почему? – на этот раз не понял премьера Глушков.
– Сейчас как раз Совмин разрабатывает новые оптовые цены и держит это в большом секрете.
– И каким будет принцип их формирования?
– Еще и принцип тебе вынь да положь! Впрочем…
В СССР из-за отсутствия рынка цены были установлены в незапамятные времена приказом Совмина и ЦК ВКП(б). Когда-то кто-то придумал по стандартному русскому способу «пальцем в небо», потом долго и мучительно правили результаты. Кто-то жаловался и требовал увеличить, другие, наоборот, писали просьбы о снижении. Полностью цены последний раз обновляли в пятьдесят втором году. Более чем за десять лет накопилась целая кипа корректировочных коэффициентов и поправочных таблиц, что резко усложнило народно-хозяйственные расчеты.
Но теперь, в отличие от всех прошлых «реформ», экономисты предлагали внедрить расчет от себестоимости, что должно было достоверно выровнять накопившиеся в экономике дисбалансы. Понятно, что при всей внешней научности метод имел в своей основе умозрительную базу, опирающуюся в конечном итоге на «принятые за негласный эталон» зарубежные цены базовых ресурсов. То есть фактически на пресловутую капиталистическую биржу. Но ничего более совершенного советская наука придумать не смогла, да и по большому счету это было не нужно.
– Будет тебе, Виктор, математический расчет цены от себестоимости продукции с учетом норматива рентабельности.
– Но тогда зачем вообще нужно устанавливать цены?! – немедленно возразил Глушков.
– И правда… – От такого вывода Косыгин на мгновение даже оторопел. – Не, ты не путай! Себестоимость на разных заводах может отличаться. Или даже нормативы по министерствам. Да что там, у нас на многие социально важные продукты установлены полностью искусственные цены.
– А нельзя это упорядочить с помощью более общих коэффициентов? Хотя у вас, вероятно, учтено при расчете много разных тонких политических моментов.
– Теоретически реально… – пришла очередь задуматься Косыгину. – Налог с оборота на предметы роскоши, типа водки, золота и меха, уже установлен. Дотации на хлеб и молоко не прописаны, но это технический вопрос. Думаю, тут скрывать нечего, советский народ поддержит подобную политику Коммунистической партии.
– Математика наука точная… – улыбнулся Глушков. – Но на самом деле для реального регулирования в технике всегда используются усредненные данные.
– Зато в бухгалтерии сколько нужно, столько и будет… – пошутил в ответ Косыгин. – Может быть, ты прав, зачем нам отдельно устанавливать цены, если они все равно жестко привязаны к себестоимости плюс-минус пара процентов?!
Собеседники замолчали. В кабинете уже стемнело, но люстру никто не включал. Каждый думал о своем, затронутые за несколько часов вопросы вполне тянули на небольшую революцию в области управления одной шестой частью суши. Или на расстрельную статью, если вспомнить времена всего лишь десятилетней давности.
– Весь чай выпили, – наконец подвел итог Косыгин. – Давай закончим на сегодня. Ты сможешь подготовить свой черновой вариант решения до конца недели?
– Постараюсь, Алексей Николаевич. Только в самом общем виде, серьезно тут надо не один месяц думать. – Глушков с силой потер ладонями лицо и добавил: – Все планы перевернули. Но мне кажется, в лучшую сторону!
– Да! – вдруг вспомнил Алексей Николаевич. – Отчет считай секретным. Думаю, с ним имеет смысл ознакомить только членов ЦК. Так что срочно сдавай все материалы в канцелярию Президиума и делай соответствующие выводы.
После съезда в СССР наступило затишье на несколько месяцев. Ведь готовились загодя, все что могли – запустили в космос, построили, сдали, закончили. Фильмы выпустили в прокат, книги издали, по открытиям отчитались. Значительные достижения записали в подарки съезду. Обычными привычно прикрылись перед обкомами и горкомами. А тут еще и лето наступило… На крымских госдачах было не протолкнуться от поправляющих нервы партаппаратчиков и прочих видных деятелей науки и культуры.
Лучший переговорщик и снабженец страны, Анастас Иванович Микоян никак не мог привыкнуть к новой роли Генерального секретаря ЦК КПСС. Чуть не полсотни лет, проведенные в тени более сильного лидера, невольно наложили на него свой неизгладимый отпечаток.
Но положение обязывало. Свою роль арбитра в отношениях Шелепин – Брежнев Анастас Иванович осознавал прекрасно, опыта старому коммунисту было не занимать. Присутствовало и понимание, что влияния «союза противоположностей», как называли за глаза Шелепина – Косыгина – Воронова, вполне может хватить не только для смещения с высокого поста, но и вообще для отправки на пенсию. Если не хуже.
Нужно было лавировать между сложившимися центрами силы в ЦК, сохраняя дистанцию от любого из них. Конечно, идеальным стал бы вариант постепенного усиления собственного влияния и, вполне возможно, обретение реальной власти. Мечта оказалась необыкновенно близкой. Но Анастас Иванович не питал иллюзий, на восьмом десятке сколачивать свою группу поздно. Да и многовато компромата скопилось у «соратников», начиная от чудесного спасения из ситуаций, когда он пребывал в роли «27-го бакинского комиссара» и организовал продажу ценностей из Эрмитажа, до подписей под расстрельными списками времен Иосифа Виссарионовича. Последнее было не слишком страшно при Хрущеве, то поколение партаппаратчиков физически не могло миновать кровавой карусели. Но «комсомольцы» в ней практически не успели принять участие, а документы на этот счет в ведомстве Семичастного имелись во всех смыслах убойные.
Основная цель товарища Брежнева была более-менее понятна любому в ЦК. Официально – вести СССР к новым успехам, свершениям и прочему торжеству коммунизма. Реально – без надрыва работать самому и не мешать другим по мелочам. Цинично, но, что греха таить, очень востребовано на пятидесятом году Советской власти. Люди просто устали от метаний и страха, ЦК ощутимо постарел, средний возраст перевалил за шестьдесят лет. Но отказываться от постов никто не пытался, за каждым тянулся широкий шлейф соратников. Они же первые не поймут, затопчут, как промахнувшегося вожака волчьей стаи. И будут по-своему правы – при невообразимом выходе на пенсию члену Президиума оставят хотя бы дачу и спецснабжение. Но для обычного члена ЦК КПСС надеяться на что-то большее, чем персональная пенсия и квартира, не стоило. Триста рублей в месяц, – это неплохо, но… Совсем не то.
С другой стороны, истинные планы Шелепина были совершенно непонятны. Вернее, все казалось очевидным еще в прошлом году. Микоян даже немного сочувствовал «комсомольцам», наблюдая, как опытный Леонид Ильич последовательно вышибает из-под их ног опору за опорой. Неожиданно ситуация перевернулась с ног на голову. Бывшие соперники стали соратниками. Непримиримые враги действовали в одной команде. Главное, сам Железный Шурик изменился до неузнаваемости, стал намного гибче, ближе к людям, целеустремленнее. В нем пробудился настоящий дар предвидения. Куда-то делись политическая наивность и идеализм, а вместе с ними исчез так пугавший советскую номенклатуру сталинизм. По ЦК кто-то даже пустил несмешную шутку, что Шелепин не иначе как увидел призраков, словно Эбенезер Скрудж.
Поэтому Анастас Иванович считал необходимым срочно «прояснить позиции» несколько глубже, чем это проходило при общении в коридорах и кабинетах Старой площади. И лучше всего было сделать это с Косыгиным, все же почти четверть века в одной упряжке. В то время как Шелепина Микоян почти не знал и по-прежнему опасался. А Воронов всегда был товарищем ограниченным и излишне прямым. Если что не так – упрется, как осел, нипочем не договориться.
Случай не заставил себя долго ждать. Из-за нового поста Генерального секретаря ЦК КПСС, введенного параллельно с Первым секретарем, вышел небольшой казус с крымскими госдачами. Основную, номер один, построенную в тысяча девятьсот пятьдесят пятом в Нижней Ореанде для Хрущева, Брежнев отдавать не захотел. Надеялся, что Шелепин поссорится с Микояном из-за президентской «двойки» – заметно более удобной, однако не такой статусной. Но не получилось, Александр Николаевич с удовольствием остался в привычной «семерке» Чаира. В свою очередь Анастас Иванович сделал жест взаимной уступки и выразил готовность в любой момент отдыхать в привычной «обычным» секретарям ЦК «семерке», хотя бы и прямо в этом году.
Подгадать свой отпуск ко времени косыгинского было несложно. А любимая Алексеем Николаевичем «пятерка» граничила заборами с «семеркой». В общем, летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года можно было частенько видеть премьера и генсека лежащими рядом на пляже или прогуливающимися по живописным окрестностям. Нельзя сказать, что лидеры СССР часто говорили о политике или экономике, скорее наоборот. Но порой там, где рядовые советские отпускники видели лишь повод перекинуться парой-тройкой слов, вожди походя намечали грядущий курс огромной страны.
…Нелегко отдыхающему миновать набережную Русалки в Мисхоре, получившую свое название благодаря выступающей из моря, сохранившейся еще с дореволюционных времен бронзовой фигуре обнаженной женщины-русалки с ребенком на руках. Анастас Иванович знал – прошедшая война оставила в скульптуре более ста сорока пулевых и осколочных отверстий. Впрочем, с асфальтированной дорожки тротуара открывался вид только на уходящую в бесконечность пашню моря. Сама достопримечательность, как и плотно заваленная загорающими телами узкая полоска галечного пляжа, была надежно прикрыта широкой полосой зеленых кустарников. Настолько плотных, что грязные пятна помета чаек неряшливо лежали прямо поверх переплетения неровно остриженных веток.
Внимание членов Президиума ЦК привлекло недавно построенное кафе «Русалка», которое радовало взгляды и желудки отдыхающих и находилось почти напротив одноименной скульптуры. Монументальное бетонное сооружение с большим, вынесенным далеко вперед открытым балконом второго этажа. От лучей солнца посетителей прикрывала крыша из коричневого брезента, закрепленного на ажурном переплетении металлических балок.
– Анастас, ведь еще в прошлом году этого не было! – удивился Косыгин.
– Точно! – Микоян повел по ветру внушительным носом, ловя аромат готовящейся пищи. – Не вижу, почему бы благородным донам…
– …отказываться от обеда! – закончил со смехом Алексей Николаевич. – Смотрю, ты тоже прочитал Стругацких.
– Пойдем есть! – отбросил колебания Анастас Иванович. Обернулся, махнул рукой остановившимся метрах в двадцати позади охранникам в сторону скамейки. – Подождите тут!
Миновав три марша сумрачной неприветливой лестницы, члены Президиума уперлись в небольшую, человек на двадцать, очередь, вытянувшуюся вдоль засиженной мухами витрины.
– М-да… – тихо заметил Микоян. – Это, похоже, надолго.
– Пойдем отсюда, быстрее будем дома, – поддержал премьер, разворачиваясь.
Но маневр не удался, зашедшая следом пожилая женщина с мальчиком лет восьми удивленно вскинула глаза на одетого во франтоватый белый пиджак Генерального секретаря:
– Товарищ Микоян!
– Где?! – обернулся стоявший последним молодой мужчина. – И Алексей Николаевич!
– Как, ой, здравствуйте! – по очереди прокатилась волна узнавания.
– Так что ж вы в очереди-то стоите, идите скорее сюда! – громко пробасил пожилой толстяк у кассы. – Товарищи, потеснитесь скорее!
– Проходите! – послушно отозвалась многоголосая очередь.
Отказываться было поздно, единственным, кто явно не обрадовался визиту высоких руководителей, оказался смуглолицый парень на выдаче.
– Товарищи, сейчас я вам сварю пельмени. Всего две минуты! – Он сделал попытку броситься в глубь кухни между белой стеной холодильника и котлами, парящими на промышленной электроплите.
– Постой! – удивился Косыгин. – А это что? – Он показал на алюминиевый лоток, наполовину заполненный уже сваренным продуктом.
– Так я вкуснее сделаю! – постарался оправдаться раздатчик.
– Ну уж нет! – тут не выдержал Микоян. – Давай-ка нам все точно как у товарища! – И он показал на все еще стоящего рядом у кассы пожилого толстяка.
– Посмотрим, как тут кормят людей! – с серьезным видом поддержал генсека Алексей Николаевич. – И пожалуйста, побыстрее, не задерживайте! Вон какую очередь скопили!
– Сейчас, сейчас! – развил бешеную активность раздатчик, наваливая пельмени совком в мерную миску на весах. – Вот, пожалуйста!
– Ну как же так?! Ну взвесь еще раз! – со смехом оттолкнул тарелку Микоян. – Тут не две, а все три порции!
– Кому-то ведь недовесишь потом! – строго добавил Косыгин.
– Исправлю, сию минуту! – Из-под грязно-белого колпака по вискам скользнули дорожки пота. – Вот!
– Спасибо! – с усмешкой принял еду Анастас Иванович.
Под довольный рокот очереди члены Президиума добавили к единственному доступному блюду точки общепита полстакана сметаны да компот. Заплатили по шестьдесят две копейки в кассе и присели за дальний столик. С балкона точки общепита фигура русалки была видна как на ладони.
– Однако кусаются цены, – заметил генсек. – Но место красивое.
– Плохо, что это чуть ли не единственная столовая на весь здешний берег, – подхватил премьер.
– Даже на краю мира, в Джакарте, помнишь, я в шестьдесят четвертом ездил с Никитой, и то… Там разных кафе и ресторанчиков на каждом шагу – сотни. И везде разное готовят. – Микоян задумался, припоминая события трехлетней давности. – Хотя, конечно, дикие они. И антисанитария жуткая.
– Пельмени невкусные, фабричные. – Косыгин разломил кривоватой алюминиевой вилкой выкатившийся из теста кусочек сероватого мяса. – Совсем как в рабочей столовой ЗИЛа, весной там перекусывал по случаю.
– Вроде все по ГОСТу. – Куратор знаменитой «Книги о вкусной и здоровой пище» тоже занялся исследованием содержимого тарелки. – Но на такой природе хочется чего-то большего!
– Не хватает инициативы у местных товарищей. Тут бы шашлычка, да под коньячок!
– Вино есть, – кивнул Микоян в сторону соседнего столика, где небольшая компания доедала обед под явно принесенную с собой бутылку «Лидии». – Вроде не водка, но почему-то не продают.
– К такому кафе надо бы частника… – задумчиво заметил Косыгин. – Ты об этом не думал?
– Леша, это серьезно? – От удивления Анастас Иванович даже перестал жевать.
– Совершенно. Ну чего страшного, если бы на этом берегу стояло с десяток частных или кооперативных кафе?
– Ты, наверное, не слышал… – медленно начал Микоян. – Но тогда, в двадцать восьмом, я поддерживал правого уклониста Бухарина и послеленинского премьера Рыкова. Хотя к правой оппозиции не присоединился.
Закончил про себя: «Поэтому еще жив, хотя это все равно удивительно».
– Даже так? – Косыгин не на шутку удивился. Подобным в ЦК не хвастались.
– Сейчас задумываюсь, – Микоян кривовато усмехнулся, – может, надо было хоть закусочные оставить, чтобы унылыми пельменями по всей стране не кормили.
Если уж о частниках заговорил генсек… Неужели прав пришелец из будущего и единственный выход для спасения СССР – отринуть все завоевания Октябрьской революции и скатиться в вульгарный и пошлый капитализм с его частной собственностью? Списать в утиль тридцать лет, в течение которых партия и народ упорно прорубали туннель в глубь пустой породы?
Хотя… Может быть, еще не поздно? Ведь были частники-артельщики при Сталине, и немало. Придушили их в последнюю пару пятилеток, имелась для этого веская причина. Но если подумать…
– Как ты себе это представляешь? Ну в смысле вернуть частника в экономику?
– А что в этом сложного? – немного удивился генсек. – Мелкие предприятия, ну там сферу услуг, отчасти ширпотреб, пусть обслуживают частники, а тяжелую промышленность им все равно не осилить. Да и не отдадим мы ее никому!
– Анастас! Ну ты совсем как… – вовремя поймал себя за язык Косыгин. Чуть не сказал – Горбачев. – Вот смотри, что из этого может получиться…
Ох уж этот ставропольский балбес, ставший Генеральным секретарем в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в истории пришельца. Вот так же решил от широкой души разрешить кооперативы. И никого рядом не оказалось, чтобы вовремя «дать в репу». Вроде все так очевидно… Как этого не видели в ЦК тысяча девятьсот восемьдесят пятого года? Поверить сложно, как деградировала партия за какие-то двадцать лет! Хотя… Вот он, пример такого же генсека, прямо перед глазами!
Петр рассказывал об инфляции, о миллионах на банкнотах, как в Гражданскую; об едва не пошедших в широкий оборот уральских франках Росселя; о фальшивых чеченских авизо, кризисе неплатежей и прочих преступных несуразностях. Он считает это суровой неизбежностью переходного периода и о причинах даже не догадывается. Не было этого в его учебниках! Хорошо хоть кучу разрозненных фактов сумел запомнить.
Однако премьер СССР знал намного больше. Проблема в том, что экономика страны еще с конца двадцатых была поистине социалистической. И различия не ограничивались пресловутой «формой собственности». Основная кровь экономики, а именно – безналичный денежный оборот, не подчиняется единому эмиссионному центру. Деньги при необходимости производятся любым отделением Госбанка. К примеру, при задержке расчетов между предприятиями или при финансировании работы планово-убыточного завода. В общем, это система совсем не денежная в ее обычном понимании, а, скорее, индикатор «донор – реципиент» в рамках государственного планирования. Такого не было нигде в мире.
Более того, социалистическое предприятие в принципе не может стать банкротом, потому что любые его платежи должны быть оплачены банком. Если средства на счету отсутствуют, то банк обязан автоматически выделить кредит и оплатить счет. После этого предприятие заносится в картотеку, а банк ждет, пока на счет предприятия придут деньги. Если долг становится хроническим, то ставится вопрос перед профильным министерством, которое должно на выбор подкинуть предприятию средств из своих фондов, добиться списания долгов, пересмотреть цены или другие отраслевые нормативы, в крайнем случае, объявить предприятие планово-убыточном и выделить ему дотации. Такие вопросы решаются годами на уровне Совета Министров СССР. При этом приостановить работу предприятия из-за нехватки каких-то там «денег» никто не позволит.
Наличные в СССР – не просто материальные купюры, монеты или запись в сберкнижке. Это принципиально иной вид денег. Оборот которых построен почти по мировым канонам, по крайней мере, внешне. Есть единый эмиссионный центр, даже декларируется золотое содержание и валютный курс. Хотя воспользоваться этим обычному человеку весьма затруднительно, но… К каждой банкноте охранника не приставишь, варианты все равно находятся. Не зря Никита Сергеевич ввел высшую меру наказания за валютные спекуляции.
Соответственно, в СССР нельзя закончить товарную цепочку иначе, чем государственной сбытовой организацией, которая является плотиной между наличной и безналичной системами учета. Как только задвижка от этой плотины оказывается в руках частника – наступает коллапс, самой простой и выгодной операцией становится обналичивание. У советской банковской системы попросту нет защиты против этой напасти. Судя по рассказам пришельца из будущего – достаточно одной пятилетки, и катастрофические последствия сметут экономику, как горный сель сносит жалкую лачугу.
После раскрытой перспективы Анастас Иванович минут пять молчал. Даже про компот позабыл. Наконец мысли полностью улеглись в голове нового Генерального секретаря.
– Да-а-а! Знаешь, Алексей, теперь мне многое стало понятнее. Получается, не зря после Сталина, когда страх прошел, артели прижимать стали? Я-то за этим вопросом не следил особо.
– Разумеется! – немедленно подтвердил Косыгин. Он уже многое успел «передумать» за прошедший год. – Но сейчас это ставит нас в весьма сложное положение с реальным хозрасчетом.
– Связаны руки со всякими кафе? – вернул себе хорошее расположение духа Микоян. – Чепуха какая! Социалистические методы в этой сфере далеко не исчерпаны!
– Не спорю! – легко согласился Алексей Николаевич. То, что Микоян не обратил внимания на слово «хозрасчет», даже обрадовало премьера. – Но совсем избавляться от частника не нужно.
– Это как? Ты ж сам только что рассказывал?!
– Пусть занимаются сферой услуг, там, где вообще не нужен безналичный оборот. Особой пользы не будет, но остроту бытовых проблем для трудящихся они снизят.
– Ты точно про быт подметил! – Микоян бросил взгляд на чуть уменьшившуюся, но все еще внушительную очередь. – Страшная вещь, вроде мелочь, а раздражает.
– Пара частников продавала бы рядом… – Алексей Николаевич опять вспомнил рассказы пришельца. – Да хоть печеную картошку с разными начинками.
– Ха. Скажешь тоже, такой дешевый перекус против пельменей! – Анастас Иванович опять бросил взгляд на раздачу. – Может, еще порцию взять?
– Зря ты так пренебрежительно. Многим понравится или не захотят в очереди стоять.
– А желудки не попортят такой никчемной едой? – озаботился Микоян. – Хотя… не все же время таким питаются…
– Вот именно. В бюджет копеечка пойдет, очереди меньше станут, люди будут довольны. Что еще надо?
– Леш, а почему до сих пор это не ввели? – осторожно спросил Микоян. – Ведь и правда, никакого вреда, только польза.
– Ты еще попробуй предложение мимо Суслова провести. Ревизионизм! Отказ от принципов! Хотя… – Косыгин задумался. – Сейчас, пожалуй, и пройдет. Леня упираться не станет, у него со здравым смыслом все в порядке, Саша будет «за», не сомневаюсь.
– Миша против большинства не пойдет, – уверенно заявил Анастас Иванович.
– Если ты поддержишь, я приготовлю записку. Обсудим на Президиуме и проведем на очередном пленуме. Когда он, кстати?
– В начале августа вроде планировали.
– Как раз, за месяц справимся.
– Ладно. Пошли уже, а то охрана беспокоится. Два раза маячили бездельники, только что за рукав не тянут.
– И то верно…

Глава 3
Что нам стоит комп построить.
Нарисуем, будем жить…

Калькулятор! Текстовый процессор! Скажи еще, «Г-горючая вода… С-сырые дрова разжигать», отец Кабани новоявленный! Ну зачем только я год назад показал Семичастному, как работает система клиент – банк, да обмолвился про шифрованные туннели в Интернете будущего. Еще тогда гражданское и коммерческое значение криптографических систем было мгновенно вывернуто наизнанку. Пришлось кроме прочего терзать свою память и ноутбук на предмет криптографических систем. Впрочем, на общем фоне «выданной информации» это прошло почти незаметно.
Для начала припомнил о системах с открытым ключом, тех самых, которые пользователи двадцать первого века, не слишком задумываясь, используют в туннелях типа https и ssh. Тонкостей я никогда не знал, помнил только, что основная фишка – в использовании односторонних функций, для которых вычислительная сложность прямого и обратного нахождения различается на много порядков. К примеру, перемножить два простых числа легко, а вот найти потом простые делители – гораздо труднее.
Мудрая теория гласила, что открытый ключ можно передавать по любому каналу, затем использовать для проверки электронной подписи и шифрования сообщения. При этом для генерации подписи и расшифровки применялся секретный ключ. Впрочем, на практике при помощи этого загадочного механизма всего лишь генерировали сессионный ключ для обычного симметричного шифрования типа 3DES или AES. Так получалось быстрее и менее напряжно для ресурсов компьютера.
Почему так происходит, осознать полностью мне не удалось, но запомнить принцип пришлось при настройке клиентам интернет-доступа к банковским счетам. Самым удивительным оказалось то, что для сильной математики СССР шестьдесят пятого года мой смешной и неполный рассказ показался необыкновенно важным прорывом. По крайней мере, Председатель КГБ пришел на следующий день страшно довольный и с приличным коньяком.
Пришлось напрягать думательный орган дальше. Много ли можно получить из воспоминания о знакомом «кулхацкере», который, начитавшись про банковские технологии, загнал свой жесткий диск под «логарифмирование по эллиптической кривой» над какими-то полями? Звучало это очень солидно, но кончилось плохо – что-то где-то сбойнуло, и диск стал по-настоящему секретным. В том числе для «кулхацкера», ценные данные которого погибли безвозвратно, желание шифровать тоже. Зато местный специалист от этой короткой фразы так переволновался, что ему, по словам Семичастного, пришлось вызывать «скорую».
Против ожиданий, пригодились даже фильмы «о войне». К примеру, на «ура» пошел сюжет знаменитого блокбастера «Говорящие с ветром», про военных переводчиков из племени навахо, которые могли использовать свой уникальный и никому не известный за пределами племени язык для секретных переговоров.
Тогда от меня отстали быстро – по причине полного иссякания моего небогатого багажа знаний, удовлетворившись пачкой выписок из каких-то хелпов и учебников по IOS Cisco. Так что за суетой я успел давно забыть про этот квест. Но криптографы и математики времени не теряли и за год умудрились продвинуться от теории до практического применения алгоритмов на компьютерах. Тут-то и выяснилось, что при достаточной длине ключа с работой справляются только «настоящие» ЭВМ. Те самые, которые занимают залы стометровой площади и обслуживаются тремя десятками специалистов. Красивая теория, призывающая оставить супостата с носом, разбивалась о тривиальную слабость вычислительной техники.
С другой стороны, использование ноутбука в качестве суперкомпьютера для взлома кодов позволило комитетчикам читать часть переписки «заклятых друзей» практически свободно. Надеюсь, регулярная поставка «к завтраку» переводов шифровок здорово укрепила позиции Семичастного среди сотрудников международного отдела ЦК и принесла большую пользу СССР. Вот только оборотной стороной стала повальная паранойя криптографов, которые обоснованно боялись, что противник читает их сообщения с похожей непринужденностью.
В общем, теперь Семичастный с меня только с дохлого слезет, станет нажимать, пока не будет портативной электронной «Энигмы», или как там ее назовут ребята «с горячей головой и чистым сердцем». Им любой ценой вынь да положь компьютер размером хотя бы с сейф, причем с производительностью БЭСМ-4. Но работать исключительно на военных и особистов мне не хотелось категорически. Им только палец дай, и все, можно забыть мечту об отечественном Интернете к тысяча девятьсот восьмидесятому году. Да и вообще, оголтелый милитаризм для СССР кончится плохо, только этого даже Шелепин понимать совершенно не хочет. Чего уж говорить о мыслях остальных «бывших старшин да майоров».
Пришлось думать и выкручиваться. Набросал записку, вся суть которой сводилась к двум тезисам.
Во-первых, в будущем все военные системы так или иначе станут строиться на вполне гражданских процессорах и элементной базе. За исключением тех редких мест, где штатских аналогов просто не найти. Как аргумент привел историю с крейсером US Navy, на котором в конце двадцатого века поставили систему Windows NT из желания сэкономить гору денег. Испытания были не слишком удачными, но, впрочем, это ничего не изменило. Разве что теперь Пентагон ориентируется на допиленный Unix. Что характерно, о своей, чисто военной операционной системе даже не помышляют.
Во-вторых, промышленные компьютеры нужны СССР еще больше, чем «большие» ЭВМ. Более того, без этих «рабочих лошадок» невозможно дальнейшее совершенствование технологий по линии полупроводников. Это дает для военных хороший полигон, ведь условия работы в советских цехах будут пожестче, чем в бою или на службе в разведке. В конце концов, взвод вооруженных автоматами бойцов НОАК ничуть не опаснее слесаря Василия с ломиком.
На этом фоне логично выставить НИИ «Интел» заказчиком мощного и универсального промышленного устройства. А также разработчиком технического задания, источником дефицитных ресурсов, отвешивателем волшебных пенделей смежникам и вообще всем врагам социалистического прогресса в деле компьютеризации промышленности. Побочная и скрытая от супостата задача – получить параллельную линейку ЭВМ, качественно заточенных под нужды КГБ. Вплоть до возможности установки специальных криптографических модулей.
Против такого обоснования ничего не смог возразить даже Председатель КГБ. Более того, он не постеснялся напрячь свое ведомство и вывалил на меня информацию о наиболее реальных проектах, ведущихся в СССР по нужной тематике. Да что там, преисполненный энтузиазма Семичастный был настолько любезен, что рассказал об основных интригах МЭПа и руководителях разработок. Местами совсем непечатно, но очень даже по существу.
Вот только после ознакомления с полным «списком героев» мне стало грустно…
Собственно, небольшой опыт в применении контроллеров двадцать первого века у меня имелся. К примеру, простеньких устройств удаленного мониторинга теле коммуникационных узлов моя фирмочка установила почти сотню под разные конфигурации оборудования заказчика. При размере в полпачки сигарет и цене около двадцати долларов две тысячи десятого года устройство имело:
* полтора десятка дискретных вводов-выводов (по сути, они контролировали состояние контакта разомкнут-замкнут);
* ввод с аналого-цифровым преобразованием, АЦП;
* обратный, в смысле цифро-аналоговый выход ЦАП;
* возможность подключить датчик температуры по трех– или четырехпроводной схеме;
* интерфейс Ethernet.
Как опции шли дополнительные платки размером с ноготь большого пальца. Например, был востребован модуль хранения «тиков» с импульсного датчика счетчика воды или электричества. А на сильно удаленные объекты ставили дополнительный блок GSM, который давал возможность хотя бы перезагрузить «подвисшее» оборудование узла.
Пришлось сталкиваться и с «чистым» управлением производством, а именно здоровенным агрегатом для расфасовки воздушной кукурузы «Витек». По сути, там все сводилось к уже упомянутому функционалу, только вместо Ethernet использовался RS-485. Тензодатчик весов был заведен на АЦП, с ЦАПов бралось управление электроприводами. Сработкой механизмов и датчиками управляли линии дискретного ввода-вывода. В теории, десяток таких контроллеров должен был управляться одной серьезной ЭВМ, но на ее внедрение у фабрики вечно не хватало средств.
Таким образом можно было собрать относительно сложный комплекс. При этом сами «органы» управления подключались вполне локально, по несколько десятков, а то и единиц на каждый контроллер.
…Но то, что я увидел в аналитике управляющих ЭВМ шестьдесят шестого года, полностью перевернуло мое понимание отрасли.
Собственно, претендентов было всего три.
Во-первых, ВНИИЭМ под руководством А. Г. Иосифьяна. Огромный институт с длинной историей и своим опытным заводом, который трудился в основном на нужды космоса, оборонки и атомщиков. Впечатляющий набор достижений и орденов. Но их «ВНИИЭМ-3» была лишь оттюнингованной версией ЭВМ «М-3», разработанной давно и совсем другим коллективом. Что, к сожалению, делало наше сотрудничество беспредметным, ведь ничего, кроме весьма общего техзадания, НИИ «Интел» предложить не мог.
Однако параметры этого устройства внушали уважение. Язык высокого уровня Cobol, работа в реальном времени (тут использовался термин «натуральный масштаб»), электронные таймеры на четыре тысячи девятьсот шести каналах дискретного ввода-вывода. Время преобразования на пятисотдвенадцатиканальном АЦП, или, как тут говорят, «из непрерывной формы в дискретную» – два килогерца, обратное, через ЦАП – еще быстрее. Длина слова – двадцать четыре бита, скорость работы до семисот пятидесяти тысяч операций сложения в секунду.
Настоящий монстр! По возможностям эта управляющая ЭВМ выглядела на пару порядков мощнее привычного мне по две тысячи десятому году промышленного контроллера! Если, конечно, не обращать внимания на смешную скорость АЦП и габариты, ничем не уступавшие хорошо знакомой БЭСМ-4.
Следующим шел представитель глушковской или украинской школы. Разумеется, не «МИР», на такое он попросту не тянул, да и вообще, сложно было представить себе что-то менее подходящее для промышленности – архитектурно и идеологически.
В противоположность ему «Днепр» оказался вполне пригоден для задач управления. Производительностью он заметно уступал изделию ВНИИЭМ. Всего восемь тысяч операций в секунду, двадцать шесть разрядов. Внешних портов раза в два меньше, зато «железо» компактнее – пятьсот двадцать килограмм.
Однако показываться в Киеве после разговора с академиком Глушковым совсем не хотелось. Да и сама ЭВМ «Днепр» не будила особо теплых чувств, классические шкафчики, всего и разницы – не двухметровые вдоль стенки, а в полтора раза ниже и посередь зала.
Замыкало список ленинградское СКБ-2, директором которого значился Филипп Георгиевич Старос. Их ЭВМ называлась УМ1-НХ, имела производительность лишь пять тысяч операций в секунду и пятнадцать разрядов. Базовое количество каналов ввода-вывода оказалось необыкновенно скромным, то есть примерно соответствовало привычным для меня значениям, хотя и могло быть значительно расширено дополнительными блоками. Но размер… Эта ЭВМ была настольной! Всего-то плотно набитый печатными платами сундук метровой ширины. Совершенно необыкновенное обстоятельство для СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года!
Большой плюс состоял и в том, что в данный момент эта команда находилась в «подвешенном состоянии». До смерти Королева они принимали участие в космической гонке с проектом бортовой ЭВМ УМ-2С. Но сейчас в этой отрасли шли глобальные перестановки, и никто толком не знал, чем закончится катавасия. Товарищ Устинов имел на Староса виды в плане каких-то морских систем, но в данном случае был готов уступить нам «право первой ночи».
Не обошлось без существенного «подводного камня». Причем почти в буквальном смысле – ЭВМ УМ1-НХ имела военного «братика» – БИУС «Узел» для советских подводных лодок. Нельзя в самой «миролюбивой» стране мира делать хоть что-то нормальное исключительно на гражданские нужды, не иначе Маркс с Лениным запретили. Впрочем, Семичастного это не смутило, видимо, флот и КГБ в данный момент времени были настолько далеки друг от друга, что еще не утратили способности конструктивно сотрудничать.
Однако еще более интересной оказалась личность директора СКБ-2. Он был иммигрантом из США! Не знаю, какая причина побудила его покинуть «страну свободы» и сколько раз он об этом пожалел, но в СССР Старос развил бурную деятельность. Говорят, что именно благодаря его лоббированию микроэлектроники перед Хрущевым подмосковный Зеленоград был срочно перепрофилирован с текстильного направления на полупроводниковое. Вот только видеть иностранца на высокой должности захотели не все. Желанное и фактически обещанное место директора «Центра микроэлектроники» прошло мимо, влияние Филиппа Георгиевича стало быстро падать. Для начала его задвинули в замы по науке, а после снятия «защитника и благодетеля» с должности Первого секретаря ЦК КПСС лишили даже этой должности.
Излишне говорить, что мое желание познакомиться с этим незаурядным человеком, а тем более привлечь его к разработке компьютера, возросло до предела. Но не идти же к нему с пустыми руками?
Для начала надо было определиться со сферой использования. В шестьдесят шестом году никому в голову не приходило ставить промышленные ЭВМ на отдельные станки или агрегаты. Наоборот, они контролировали ключевые техпроцессы предприятий. К примеру, мощный прокатный стан или электростанцию с ее многочисленными вентилями, задвижками, датчиками температуры, скорости, давления и другими важными вещами. Небольшое «расследование» показало, что на УМ1-НХ, к примеру, была построена система автоматического контроля и регулирования для второго блока Белоярской АЭС. Всего лишь две ЭВМ, работающие в режиме «горячего» резерва, обслуживали около четырех тысяч каналов ввода-вывода и сто двадцать преобразователей «угол-код», которые были хорошо знакомыми мне АЦП.
С точки зрения две тысячи десятого года такой подход – сплошная концептуальная ошибка. Но местные станочники пока до ЭВМ не доросли и привыкли мыслить не машинными кодами, а образом программного барабана. Совершенно буквально – вращающегося бочонка с торчащими шпеньками, которые и дергают механизмы (в том числе реле и прочие контакты). Убогая, но удивительно живучая конструкция, отдаленных потомков которой можно видеть даже в двадцать первом веке в командоаппаратах некоторых стиральных машин-автоматов. Пик технической мысли шестидесятых – это замена барабана на закольцованную перфоленту. Или установка аналоговых монстров с магнитной лентой, что по большому счету еще хуже, так как уводит управление сложной техникой в сторону от цифровых технологий.
Для идеи совмещения задач КГБ и промышленности такая ситуация, безусловно, была положительной. Будет легко обосновать необходимость реально мощной ЭВМ. А вот для общего развития промышленности… Тяжело в очередной раз осознавать, в какой каменный век занесла меня воля неизвестных чудиков.
Впрочем, самое интересное началось при обсуждении топ-менеджерами НИИ «Интел» концепции будущего суперкомпьютера. Скорее всего, без их помощи получилось бы быстрее и столь же, как выяснилось позже, «качественно». Но Федора и двух Иванов надо было готовить к самостоятельным боям. Не все мне одному мотаться по СССР то с пинками, то с пряниками. Пусть наконец начнут оправдывать зарплату, которую им платит щедрый главк за имитацию бурной деятельности.
После моих легких намеков на толстые обстоятельства остановились на одной сорокадвухвершковой стойке. Снизу «встал» блок питания, над ним оперативная память, для начала на ферритовых кольцах, далее собственно компьютер и на самом верху коммутационное поле для подключения датчиков. Все провода предполагалось вынести вперед, сзади установить вентиляторы.
Сводить «весь завод» на одно устройство посчитали стратегически ошибочным шагом. Лучше ставить компьютер на цех или корпус и соединять потом десяток-другой таких узлов на один центральный пульт. До Ethernet тут еще как до Луны пешком, поэтому вполне справится последовательный RS-232. Благо у меня имелась куча образцов микросхем этого интерфейса.
К моему немалому удивлению, концепция ЭВМ с единой шиной для подключения различных модулей оказалась новой. Но идея всем понравилась, возражений не было. С перечнем необходимых устройств тоже определились быстро. К привычному по две тысячи десятому году набору добавился УИ-8 (Универсальный интерфейс на восемь линий) для пресловутого «Консула» и перфоратора с читалкой ленты. Это понятно, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году подойти с ноутбуком и отконфигурировать контроллер через web-интерфейс или SNMP не получится. Плюс сами модули еще и дополнили светодиодами или цифровыми индикаторами для отображения текущего состояния.
Зато спор о разрядности и архитектуре ЭВМ растянулся на несколько дней. Первоначально я, недолго думая, предложил как образец хорошо знакомые персональные компьютеры начала восьмидесятых годов на процессорах Intel. С их восемью битами на данные и шиной ISA на шестьдесят два контакта или даже что-то более простое, типа четырехбитного Intel 4004.
Однако специалисты НИИ «Интел» отнеслись к этому… Ну надеюсь, как к безобидному чудачеству далекого от реальной жизни директора. И в два счета доказали, что длинные «слова» современных ЭВМ появились совсем не случайно. Оказывается, это давало максимальную производительность при минимальном количестве транзисторов и диодов на частотах в сотни килогерц. Не зря на БЭСМ-4 «слово данных» – сорок пять бит, на ВНИИЭМ-3 – двадцать четыре, на «Днепре» – двадцать шесть, на ереванской «Наири» – тридцать шесть… Да что там, на новой БЭСМ-6 обещают сорок восемь бит.
Так что по их мнению, учитывая мое истерическое требование кратности «степени двойки», ничего, кроме шестидесяти четырех, для новой современной ЭВМ и предлагать не стоит. С трудом удалось вернуть зарвавшийся коллектив на разрядность в тридцать два бита.
Дальше – больше. Обсуждали адресное пространство. Тут было все наоборот, признавалось вполне достаточным шестнадцать бит, что соответствовало памяти в шестьдесят четыре килослова, или, по привычной шкале, двести пятьдесят шесть килобайт.
Добрым словом вспомнил Билла Гейтса с его знаменитым «Шестьсот сорок килобайт памяти должно быть достаточно для каждого компьютера». Без этого я вполне мог забыть про ограничение, которое проклинало несколько поколений программистов.
Строго говоря, шина адреса в двадцать байт процессора 8086 позволяла адресовать тысяча двадцать четыре килобайта, поэтому я с ходу предложил не мелочиться и отвести на это все те же тридцать два бита для четырех гигабайт. Как раз столько ОЗУ стояло в моем ноутбуке.
С таким объемом я был не понят коллективом, долго спорили, ругались, все равно технически четко обосновать свою позицию не смог никто из присутствующих. В конце концов все же удалось «сторговаться» на двадцать четыре байта, которые позволяли адресовать шестнадцать мегабайт памяти. Зато мне удалось отстоять адресацию до каждого восьмибитного байта, а не тридцатидвухбитного слова. Уж очень этот момент навредил нам зимой в обработке текстов на БЭСМ-4.
В завершение про себя прикинул, сколько ножек должно быть у однокристального процессора. Получалось, что более сотни. Не думаю, что в СССР шестьдесят шестого года смогут изготовить такого монстра. Но пока грузить себя и окружающих этим вопросом не стал – первую ЭВМ делать придется в любом случае на микросхемах логики. А там видно будет, все равно Старос, если согласится участвовать в проекте, техзадание под себя перекорежит так, что родной коллектив не признает.
Неожиданно решилась проблема с памятью. Правда, не обычной оперативной, а совсем наоборот, постоянной. При очередном медитировании над артефактами обнаружил исключительно удачные образчики для копирования, а именно микросхемы EEPROM 24C02 на двести пятьдесят шесть байт с последовательным интерфейсом, название которого из-за своеобразной аббревиатуры I2C мне удалось запомнить. Но тут не обойтись без длинной предыстории, уходящей корнями в двадцать первый век.
Оптические модули SFP, уже успешно разобранные на полупроводниковые лазеры, в моей истории принято было отличать по брендам фирм – изготовителей коммуникационного оборудования. Каждый продавал свою, абсолютно уникальную линейку подобных устройств. Забавным моментом было то, что производили эти элементы «для всего мира» совсем другие заводы с мало кому известными названиями типа Finisar или Infinion. Но если изготовитель был готов продавать модуль за двадцать долларов, то бренд типа Cisco хотел получить с потребителя все двести долларов. Для этого в «фирменное» оборудование встраивалась простейшая защита, читавшая из SFP его название, которое хранилось в небольшой ППЗУшке-EEPROMке.
Естественно, сообразительные умельцы быстро сориентировались и, руководствуясь знаменитым принципом «зачем платить больше», научились «перешивать» EEPROM в дешевых модулях на любой нужный. Благо для этого не требовалось ничего, кроме паяльника, десятка пассивных элементов и обычного COM-порта. Знакомый электронщик собрал годное приспособление по схеме из Интернета минут за двадцать, жалко только, я не захватил его с собой в Н-Петровск. Но сэкономило оно мне в двадцать первом веке не менее десятка килобаксов.
И вот именно таких микросхем у меня оказалось полтора десятка. С запасом хватит для копирования в «Пульсаре». С другой стороны, всего четыре корпуса – уже килобайт, а значит, на небольшую плату влезет неплохая по нынешним временам операционная система. О программируемых калькуляторах и говорить не стоит, для них это должно быть вообще прорывом. Пожалел, что не сообразил раньше. С другой стороны, там и без меня работа продолжала идти в четыре смены. Заказчики начали понимать, какой прорыв перед ними, и стояли в очередь, жестоко рубились за место в схватках под розоватыми коврами ЦК КПСС.

С остальными проектами дела обстоят куда хуже. НИИ «Точной технологии», которому еще в прошлом году передали микросхему последовательного порта RS-232, буксовало с разработкой. Сначала они слезно попросили «еще хотя бы десятка два, а лучше сотню подобных чипов». Потом им потребовались какие-то технологические нюансы, которые я даже не смогу правильно выговорить. После закономерного отказа – ни слова в ответ, темнота в канале.
Заняться ими вплотную перед XXIII съездом КПСС не было ни времени, ни сил. Только ближе к лету свалил задачу на Ивана II, после отчета которого смог поставить точный диагноз по данному проекту – тяжелая организационная немощь в хронической стадии. При разборе их «великих» проблем главное было не удивляться, как СССР с таким менеджментом вообще смог дотянуть до тысяча девятьсот девяносто второго года. Не иначе призрак Ленина помогал, ведь без него тут можно уповать лишь на личное внимание и добрую совесть исчезающего подвида вменяемых homo soveticus.
Вообще, надо отдать должное Ивану II, в нем явно пропал талант писателя. В его отчетах работа советских НИИ проходила перед глазами, как в кино, причем широкоформатном цветном экране Dolby Digital, и со звуком. Хотя зачем далеко ходить за примерами? Третьего дня зашел к соседу – директору ТЭЦ. А он прямо в своей приемной (лицо красное, в белых пятнах) орет на инженера лет сорока:
– Федотыч! Ты что наделал?!
– Проводил входной контроль самопишущих щитовых ваттметров и варметров по вашему распоряжению. – При этом спокойно так на меня искоса с любопытством поглядел.
– И что?! Ты вообще сам понимаешь, что сделал? – Начальник ТЭЦ указал в угол, где сиротливо стояла пара приборов, напоминавших размерами большую микроволновку, только за стеклом дверцы вместо вращающейся тарелки просвечивала полоса бумаги.
– Проверка показала, что все приборы бракованные.
– Идиот!!! – Директор практически взревел. – Да ты же их все и сжег. Пятьдесят штук!
– Я все делал по инструкции! – даже не дрогнув, возразил инженер. – Вот, паспорт на изделие. – Он протянул вперед зажатые в руку бумаги.
– Товарищ дорогой! – преувеличенно ласково возразил начальник. – Я понимаю, ты мог не заметить, что в типографии абзац пропустили, в котором черным по белому написано: «Включать через трансформатор с вторичным током не более одного ампера и ста вольт». Но зачем ты, сволочь, все пятьдесят приборов запорол?!
– Действовал по вашему указанию… – Похоже, о сути своей ошибки инженер знал уже давно, по крайней мере, в лице он не изменился. – И не надо меня оскорблять!
– Да ты скот…!!! Эх! Я два года пороги в главке обивал, хотел заменить на диспетчерском пульте разваливающиеся самописцы на новые. Да их вся ТЭЦ ждала! Как ты людям в глаза смотреть будешь?!
Директор устало сел прямо на край стола рядом с пишущей машинкой, потер виски и полез в карман, как оказалось, за таблетками. Секретарша тенью метнулась за его спиной и подала стакан с водой. Чуть переведя дух, начальник продолжил:
– Вот ты мне объясни, чем ты думал? Включил один прибор, посмотрел на дымок, отключил, взял следующий, включил, опять… И так пятьдесят раз!!! Ты же, когда устраивался, говорил, что двадцать лет инженером работал?!
– Мне платят за выполненную работу. Я не виноват, что Краснодарский «ЗИП» в паспорте страницу пропустил…
– Ну ты же инженер! Должен хоть изредка думать! – Директор устало потер рукой левую сторону груди. – Хотя правду говорят, если лошадь сдохла – слазь…
– Я напишу заявление, переводом… – О как, инженер-то непрост! Уже успел найти себе новое теплое местечко, скотина безрогая, даже непрерывный стаж терять не хочет!
– Нет уж, я тебя по статье уволю, с волчьим билетом!
– В партком пожалуюсь! – огрызнулся вредитель. – Меня в партию на фронте приняли, не то что…
– Да пошел ты!.. – выругался директор, но тон заметно сбавил. – Свободен!
Дожидаться завершения разговора я не стал, тихо дал задний ход. Срочных вопросов у меня все равно не было, а текущие… Подождут недельку-другую.
Проблема с инженерами в СССР – просто кошмарная. На первый взгляд не слишком сложно вбить в людей набор знаний. Даже медведи на велосипеде начинают ездить через пару лет дрессировки, а тут целый homo sapiens. Но с психологией тракториста нельзя эксплуатировать сложные приборы и тем более руководить проектами. Можно легко понять сантехника, который приперся в кирзачах в «чистую зону». Дуболому никто не объяснял, что так он привел к нулю недельную работу нескольких сотен людей и материальные ценности в сотни тысяч рублей. Но кто его пропустил?! Почему начальник цеха сохранил после этого свои кресло и стол? А ведь, по словам Ивана II, такое происходило в НИИ «Точной технологии» чуть ли не каждый месяц! И попробуй найти крайнего, это я еще по «Пульсару» помню. Любимая забава – свалить вину на отсутствующего руководителя другого подразделения. И так по кругу, до состояния агрессивной депрессии начальников и комиссий.
Впрочем, если смотреть с другой стороны, то… Все шло планово до нашего с Иваном II вмешательства в процесс копирования RS-232. Нельзя сказать, что разработчики бездельничали. Нет, поставленная задача была для них более чем интересна и важна. Поэтому мэнээсы и инженеры пытались повторить уже не самую сложную по меркам «Пульсара» микросхему честно и добросовестно. Но лишь с восьми ноль-ноль до семнадцати ноль-ноль с перекурами на покурить, на поболтать да на попить чаю. Писали заявки на оборудование – и смиренно ждали, вламываться в кабинеты администрации с угрозами нажаловаться в ЦК им даже не приходило в голову. Такими темпами они уложились бы как раз в пятилетку.
Вроде бы и винить людей «за отсутствие энтузиазма» нельзя, что положено, они делают. Причем совершенно искренне считают свою работу важной и качественной. Но химера будущего Интернета придушила жалость и потребовала описать ситуацию в темных красках самой «крыше», в смысле товарищу Шелепину.
Против ожиданий, это помогло, да еще как. Была создана какая-то по-настоящему чрезвычайная комиссия, и по Зеленограду прокатился вал репрессий, куда там Великому вождю. Разве что масштабы были поскромнее, и вместо лесоповала директора и прочие начальники цехов отделывались переводами в руководители ГЭС, ТЭЦ, шахт и даже железнодорожных станций. Там всегда существовали дикий кадровый голод, немалая ответственность и нулевые шансы на карьерный рост.
МЭП к кнуту прибавил пряник. Продвинули вперед молодых, заметно добавили материальных ресурсов, наскребли валюты на закупку техники. По опыту «Пульсара» ввели четырехсменную работу и закрутили гайки почище, чем в ракетостроении. Эффект не заставил себя долго ждать. К примеру, какая-то светлая голова смогла установить связь между подвозом в столовую соленой рыбы в особо противном масле и выходом годных чипов в серии. Так сразу после этого процедура мытья рук перед входом в «чистую зону» стала публичной. И горе тому сотруднику, который проведет в плотном общении с куском специального мыла менее трех минут.
Так что можно сказать, что меры, предпринимаемые ЦК КПСС и Шокиным для модернизации отрасли, казались не слишком рыночными, но вполне результативными. Наконец-то остались в прошлом проблемы со стеклотекстолитом, теперь можно было выбирать лучший – аж на трех новых заводах. Существенно продвинулись методы травления, хотя до тончайших волосков дорожек будущего оставалось еще очень далеко. В экспериментальном производстве появились первые элементы для поверхностного монтажа. Что-то серьезно улучшилось в обычных полупроводниках, диодах и транзисторах, но это уже по мнению Федора, сам я в таких вопросах не разбираюсь. Лишь керамические конденсаторы не давались технологам, впрочем, даже в этом, как оказалось, весьма сложном направлении подвижки имели место.
Зашевелилась пропаганда, не зря Месяцев цекашный паек лопал. Вроде мелочи, тут плакат, здесь телепередача…
На мой взгляд, смешно и наивно, но, вероятно, вполне эффективно для СССР шестидесятых. Люди тут в массе более доверчивые, не привыкли еще автоматически «фильтровать» ритуальные завывания про революцию и Ленина, не говоря уже о тонких рекламных экзистенциях. Недавно слышал своими ушами по радио, как на какой-то праздничной линейке школьники на вопрос «кем ты будешь, когда вырастешь», чуть картавя, наперебой отвечали: «космонавтом», «плогламмистом», «доктолом», «стлоителем ЭВМ». На этом фоне романтику космоса явно задвинули в дальний угол, все больше стали писать о нем как скучном и не слишком полезном для страны месте.
Кроме прочего, в небывалых количествах выпустили в продажу дополнительный тираж легендарного «Понедельника», а также «Я, Робот» Азимова с огромным предисловием редакции, разъясняющим, что «позитронный мозг» суть очень совершенная ЭВМ будущего. Эти книжки свободно продавались даже в магазинах М-града. Такими темпами скоро дойдем до изучения «трех законов роботехники» в школьной программе. Появилась и новинка, мастерски осмеянный братьями Стругацкими Казанцев неожиданно для всех разродился гениальным романом «Лифт в космос». Только мы с Катей без труда узнавали в тексте «Фонтаны рая» Артура Кларка и ругали классика советской фантастики за скомканную тапробанскую часть сюжета. Да и с названием Александр Петрович, мягко говоря, не справился – более типовой и плоский вариант найти было бы сложно. Но при чудовищном тираже в триста тысяч книга на прилавках не залеживалась.
Однако если подходить к вопросу утилитарно, то с идеей перелицовки фантастики будущего Антонина Валерьевна, жена Председателя КГБ, попала в точку. Кроме прочего, в тексте явственно ощущалось растущее в будущем значение вычислительной техники на фоне откровенной критики ракет. Пусть в СССР вместо отравления гептилом степей Казахстана развивают вычтех и прочие нанотехнологии. Так что можно было сказать, что неповоротливая телега советской микроэлектроники, скрипя и переваливаясь на кочках, набирала ход.

На личном фронте все было просто замечательно. Катя быстро восстановила былую форму, если не сказать большего. Месяца не прошло, как мне вернули все радости жизни, так что модернизированный матрас не простаивал. В родной НИИ эта комсомолка тоже засобиралась еще до окончания подозрительно непродолжительного декретного отпуска. Ребенок, конечно, чудо, и все такое. Но бросать работу из-за младенцев в СССР шестьдесят шестого года было не принято. По местным законам, советская женщина должна прийти в себя чуть менее чем за полтора месяца. Даже не верилось, что моя сестра в две тысячи седьмом после родов больше двух лет отдыхала, сплошные диеты-салоны-больницы. Может, и правда в прошлом люди были поздоровее?
Без Катиных рук процесс распечатки ноутбучных текстов пришел в полный упадок – физических сил на обслуживание «Консулов» у меня не оставалось. Только оставшись без помощи, я понял, какую гигантскую работу тянула жена. Ведь даже зарядить бумажную ленту в эту убогую пишмашинку было невозможно – каретка не стояла на месте, как положено в приличном принтере, а с нехилой скоростью мотылялась туда-сюда. Надо было еще в прошлом году искать замену «однолисточному» безобразию, а не заниматься бессовестной эксплуатацией женского труда. Но сейчас дергаться оказалось уже поздно.
На этой почве я без труда получил разрешение от «начальства» гонять служебную машину, пристраиваясь к нуждам супруги, без пробок двадцать первого века дорога «на кормление» занимала не более десяти минут. Остальные проблемы взяла на себя Дарья Лукинична, шустрая вольнонаемная бабуля лет эдак шестидесяти. Даже многочисленные пеленки стирала, и все это за какие-то тридцать рублей в месяц.
Но с конструированием памперсов ничего не получилось. Вернее, только я при виде очередной ароматной груды пеленок собрался попробовать «изобрести» памперсы, как встретил категорическое сопротивление супруги. Причем рассказы об этом изобретении Катя принимала с восторгом, даже вспоминала, что видела подобное в каком-то фильме из будущего. Вот только испытание их на Надежде Петровне воспринимала резко отрицательно. Женская логика, бороться с ней бесполезно.
Я не сильно напирал – с ватой в М-граде постоянный дефицит, марли совсем не достать. Пленок и клеенок в магазинах не наблюдалось, разве что было навалом грубого коричневого дерматина для обивки дверей. В дефолт-сити снабжение оказалось получше, но и там более пары «цилиндров» прессованной целлюлозы аптеки не продавали. Да о чем я! Тут полиэтиленовые пакеты стирали, а потом сушили на веревках во дворе, прищемив серыми от времени деревянными прищепками, чтоб не улетели от ветра. Предложение использовать одноразовый подгузник не вызвало бы ничего, кроме сомнений в умственных способностях автора подобного изобретения.
Хорошо, что я заранее озаботился покупкой стиральной машины Riga-60, внешне здорово напоминавшей крашенную белой краской двухсотлитровую бочку с алюминиевой крышкой и шкодно торчащим через специальную прорезь шлангом для залива-слива воды. Отдельный и, как ни странно, удобный прикол – закрепленные сверху резиновые вальцы с ручкой для отжима белья. Впрочем, по летнему времени легкие пеленки проще было просто полоскать в ванной и отжимать кучей.
Но – хватит унылого быта! Что может быть лучше воскресного августовского утра, еще теплого, но уже свежего из-за приближающейся осени? В открытое окно кухни сквозь ветви клена причудливо проникали зеленые лучи солнца. Во всю ширь подоконника развалился кот Баг. Нажравшись любимых огурцов, этот аномальный паразит спал на спине, широко раскинув лапы в стороны. Не обращая никакого внимания на снующих в кроне дерева воробьев.
Подрумяненные в сливочном масле и белой каемке яичного белка, ломти восемнадцатикопеечного батона пропитывались в тарелке посередине стола чуть склизким желтком. На плите в сковороде выпирали высоко вверх «холмики» тонко порезанных кругов «докторской» вареной колбасы, негромко гудел газ и шкварчало кипящее масло. Катя в легкомысленном пестром халатике, едва доходящем до середины бедра, орудовала у стола, как специально, чуть прогнув спину и оттопырив упругую попку. Где мои семнадцать лет?!
– Проснулся наконец? – Жена даже не оторвала взгляда от быстро укорачивающегося под ножом пучка петрушки. – Ты знаешь, какой сегодня день?
– Э-э-э… – Я начал судорожно припоминать знакомых и родственников.
– Два месяца! – торжествующе подняла вверх лезвие ножа Катя. – Сегодня.
– А! Надьке, – облегченно ответил я и подтянул к себе крытую красным пластиком трехногую табуретку. – Поздравляю!
– На этот раз ты так просто не отделаешься, – серьезным голосом заявила жена и добавила: – Чего расселся? Чай заварен, порежь лимон и наливай!
– Кать, давай полгода только отметим?
– Нет. Ночью такой хороший подарок придумала!
– Да все же есть! Вернее, ей же ничего пока не надо!
– Уже пора! – Жена толкнула мне по столу местную газету частных объявлений «М-градский курьер». – Смотри, я там все, что нужно, уже отчеркнула.
– Пианино «Красный октябрь», заводской запас строя, целая дека, практически новое, восемьдесят рублей… Кать, ты разве умеешь играть?!
– Нет! Будем Надежду учить. Дальше смотри, там одиннадцать вариантов отмечено.
– Да ты с ума сошла! Наде этот ящик со струнами раньше чем через пяток лет не нужен гарантированно! И потом, зачем ребенка мучить?
– У всех дети музыке учатся!
– Кать, это поветрие прошло быстро, немодно в будущем на пианино играть.
– Мне лучше знать!
В общем, после завтрака мы пошли смотреть варианты. Телефоны тут редкость, так что все пешочком, не торопясь. Сначала не везло, двух первых продавцов не оказалось дома. Когда пришли по третьему адресу, дверь открыла закутанная в темный платок пожилая женщина. Без лишних слов пригласила в гостиную и жестом показала на инструмент.
У выбеленной в ядовито-желтый цвет стены стояло высокое белое пианино. На секунду мне показалось, что я снова в двадцать первом веке, настолько современным был неожиданно открывшийся вид. Лаконичные, строгие линии. Никаких завитков, округлых элементов и тем более подсвечников. Только летящая надпись золотой вязью – Bluthner. И все. Вопросы, брать или нет, отпали, один внешний вид стоил запрошенных полутора сотен рублей.
Сверху на белом пианино стояла фотография мужчины в подполковничьих погонах на кителе. Потянул черт за язык, вспомнил «ложечки» Российско-Грузинской войны две тысячи восьмого года:
– Трофей? – погладил рукой клавиши.
Ох как меня прожгла взглядом хозяйка. Не сказав ни слова, вышла в соседнюю комнату и через минуту вернулась с кучей бумаг в пожелтевшей от времени папке. Грубовато сунула их мне в руки:
– Смотри сам!
Не скажу, что силен в немецком, но было очевидно – этот музыкальный инструмент на самом деле купили в тысяча девятьсот сорок пятом. Уж не знаю, насколько адекватной была его цена в марках, но договор на паре листов с многочисленными подписями и заверяющими печатями не оставлял места сомнениям. Какие уж тут претензии к бравому офицеру… Видимо, большая часть людей в СССР была куда честнее знаменитых маршалов вроде товарища Жукова. М-да. Неудобно-то как вышло!
Почему памятник этому честному подполковнику в виде крашенной серебрянкой пирамидки со скромной красной звездой на вершинке должен стоять в дальнем углу обычного кладбища? А монумент маршала, вывезшего из Германии на свои нужды десятки эшелонов, в Екатеринбурге две тысячи десятого года будет красоваться у штаба округа? Да еще на вздыбленном коне, при полном параде? Неужели в СССР не нашлось более честного офицера, достойного памяти потомков?!
Пришлось извиняться. Долго, потому что хозяйка усадила нас с Катей пить чай на маленькой, но опрятной кухонке. Вполне обычной для шестьдесят шестого года, если бы не одна деталь. В красном углу, на потемневшей от времени подставке, стояла небольшая икона Николая Чудотворца. Спереди к ней была приставлена большая, почти со спичечный коробок, латунная подвеска с похожим ликом.
Проследив за моим взглядом, женщина только вздохнула:
– Умер недавно мой Коля, как в отставку отправили, и года не пожил.
– Это… его? – смутившись, я все же показал рукой на икону. – И фотография тоже?
– Да, с финской он воевал. Только в сорок восьмом домой вернулся, и ни разу серьезно не ранило, сохранил его святой Николай. Пианино дочке привез, да та теперь его не хочет в Москву к себе забирать.
– Подполковник?! – Я не мог скрыть удивления. – Получается, он беспартийным был?
– Конечно, и веры в Бога не скрывал. Вон медальон, – женщина качнула головой, – с ним как ушел в тридцать девятом лейтенантом, так и вернулся майором. Подполковника ему уже в отставке дали.
– Ничего себе…
– Коля связистом был, – легко поняла мое удивление хозяйка. – Рассказывал, арестуют и через неделю выпустят обратно. Никто с техникой и людьми так разобраться не мог, комиссары в его хозяйство лезть боялись по безграмотности. Вот и служил, даже отпускать не хотели, насилу к дому перевелся.
– Удивительно! – Ничего более умного я сообразить не смог.
Распрощались тепло. И уже в понедельник великолепный немецкий инструмент тридцать второго года выпуска украсил интерьер нашей детской. Вот только уговорить Надю учиться музыке в будущем так и не удалось. Но подставка под книги и прочие мелочи из немецкого пианино получилась шикарная.

Глава 4
Проблемы мотивации

Хорошо, что меня не закинуло в петровско-екатерининские времена – темпа доставляемой на лошадях корреспонденции я бы точно не выдержал. В СССР проще – ради телефонного номера Староса даже не пришлось беспокоить Виктора Ефимовича, начальника главка. Секретарша, подкормленная шоколадками по заведенному много поколений назад обычаю, не стала ради такой мелочи беспокоить «главного», за пару минут сама нашла нужный мне прямой контакт.
Еще одна прелесть текущей эпохи – под тихие щелчки неторопливо возвращающегося на свое место диска номеронабирателя вполне можно успеть продумать пару первых фраз. Наконец в трубке раздался голос с хорошо заметным «южным» акцентом:
– Старос у аппарата!
– Добрый день, Филипп Георгиевич. Меня зовут Петр Воронов, директор НИИ «Интел», в шестом главке МЭПа…
– Коллеги, значит. – Через тысячу километров медных линий в трубке явственно нарисовалась снисходительная улыбка. Не иначе определил по голосу мой возраст. – Что вас интересует?
– Недавно я узнал про вашу выдающуюся разработку, компьютер УМ-1НХ.
– Компьютер, гхм, пусть так. Впрочем, наша система не настолько уникальна, как вам кажется. – Несмотря на такое заявление, в голосе Староса послышались нотки удовлетворения. И правильно, легкая лесть еще никому не повредила.
– Ну как, такие небольшие габариты! И по надежности Дмитрий Федорович очень хвалил, наработка на отказ…
– Молодой человек! Лучше скажите, зачем вам нужен УМ?
В его голосе проскользнули нотки, от которых сразу повеяло чем-то таким знакомым, рыночным. Да он же никакой не инженер, настоящий менеджер! С ходу прикидывает, что можно с меня содрать. Тем лучше!
– Филипп Георгиевич, мне бы хотелось приехать к вам, обсудить проект разработки промышленной ЭВМ нового типа. Надеюсь, это будет интересно…
– Это в каком плане? – сразу насторожился Старос.
– Мне, в смысле «Интелу», поручено выступить системным интегратором, то есть работать над внедрением компьютеров на производстве. – От волнения я сбился на сленг будущего. – Большинство предприятий сделать это сами не могут, а разработчика не допрос… нежелательно загружать подобным функционалом.
К моему удивлению, Старос оказался вполне готов к такой подаче материала:
– Внедренцы, значит. Наконец-то Шокин додумался, что без этого ничего не выйдет! – В голосе Филиппа Георгиевича послышалось неприкрытое злорадство. – Нет чтобы сразу сделать единую фирму, типа Bell Laboratories!
– Вообще-то это моя идея, – на всякий случай отмежевался я от министра электронной промышленности, Семичастный предупреждал, что он со Старосом «на ножах».
– Вот как? Дельно, дельно… Только терминология у вас, молодой человек, странная.
– Много журналов иностранных читать пришлось, – постарался выкрутиться я.
– Даже так? – Собеседник неожиданно сменил язык: – What were you reading lately?
– Хм… – Ну ничего себе проверочка. – Three days ago I was going throught a PDP-8 user guide. DEC made too interesting device, with big future.
– And what do you see today as most important part in it?
– It has a tiny amount of RAM and an absence of a universal bus.
– Вот как… – Старос перешел обратно на русский. – Может, вы и вживую ее видели?
– Увы. Настолько древ… новых ЭВМ у нас еще не закупали.
И это было правдой, в двадцать первом веке я только и слышал, что были компьютеры DEC, и вроде даже получше IBM PC, да все повывелись. Так что знакомиться с этим образчиком доинтеловского мира пришлось в шестьдесят шестом году.
– Что ж, думаю нам…
Уф-ф-ф! Я уже представил окончание «нужно срочно встретиться» и стал прикидывать, когда будет удобнее посетить Ленинград. Но тут Старос неожиданно замолчал, не закончив фразу. Продолжил он через полминуты уже совсем иным тоном:
– Этот ваш Интел… Это вы делали часы для съезда?
– Да. – Я лихорадочно пытался понять причину резкого охлаждения. – А что?
– Значит, про вас говорят «странное шелепинское НИИ»?!
– Скорее всего. Но при чем тут это?
– Извините, молодой человек, думаю, нам не о чем говорить!
– Постойте. – В панике я чуть не выронил трубку. – Филипп Георгиевич, тут какая-то нелепая ошибка!
– Хватит с меня обкомовских проверок! Дайте спокойно работать!
– Но…
В ответ раздавались только короткие гудки. Ну и дела! Удружили советчики-комитетчики! Тут явно какая-то интрига закопана, не хуже морской мины в песке, и я сейчас умудрился пнуть ногой рог взрывателя, приняв его за безобидный камешек. Черт! Мало того что Старос нервно реагирует на Шокина, это у них явно взаимное. Мне ссориться с министром ну совсем не с руки. А тут еще обком с какого-то боку замешан!
После такого знатного облома поневоле пришлось изучать интриги вокруг Староса более внимательно. Не имел ни малейшего желания окунаться в местные придворные тайны, но иначе что-то сделать в СССР нереально, совсем как при средневековом мадридском дворе. Быстро выяснил, что первым секретарем Ленинградского обкома числится Василий Сергеевич Толстиков. Судя по советской прессе и сплетням, хороший мужик, а также друг и соратник Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Первое меня в общем-то не волновало, а второе, скорее всего, можно было считать правдой. С другой стороны, СКБ-2 Староса существовало в рамках Ленинградского военно-механического института. Настоящего логова советских ракетчиков, курируемого лично товарищем Устиновым. Который тоже числился в шелепинской команде и даже однажды приезжал с ним в наш НИИ!
Получалось, что люди Шелепина или даже он сам чем-то нехило задели Староса, вот он на мне и сорвался. В любом случае почему Александр Николаевич не предупредил? Может, среди идейных коммунистов приняты подобные подставы? Или он мои записки читать перестал, документы подписывает не глядя? Нет, на дворе тысяча девятьсот шестьдесят шестой, а не две тысячи шестой, чиновники еще не успели потерять остатки страха и совести. Но тогда в чем дело?
Два дня промучился, составлял жалостливое письмо товарищу Шелепину. Обидеть нельзя, но и работать дальше как-то надо. Однако ответа от руководителя не дождался, зато в конце недели позвонил Старос:
– Петр Юрьевич? Вечер добрый.
– О! – не удержался я от восклицания, узнать акцент начальника СКБ-2 труда не составило. – Очень рад вас слышать!
– Вчера мне позвонил товарищ Толстиков и предложил свою помощь… – Филипп Георгиевич был явно доволен. – Спасибо. Весьма неожиданно, надо признаться. Я уже собирался искать место работы подальше от Ленинграда.
– Понятно! – и продолжил про себя: «Что ничего не понятно».
– Так что прошу в гости… – Старос на секунду замялся, но извиняться все же не стал, просто продолжил: – Если ваши планы не изменились.
Не иначе Шелепин отвесил кому-то волшебный пендель, совмещенный с перестройкой классового сознания. Секретарь обкома, да еще в колыбели революции, – для СССР величина на уровне вице-премьера России две тысячи десятого года. Даже больше, ведь в советской науке без партийной «крыши» не выжить. До Госплана далеко, ресурсов нет, рынка нет, мелкого заказчика нет. Вокруг один только госзаказ, причем никакого подобия тендера не предусмотрено, хватает мнения руководителя. Если что-то окажется ему против шерсти – можно всю жизнь доказывать, что не верблюд, и помереть горбатым.
Так что по социалистическому образу мышления «ты мне, я тебе» Старос оказался мне должен, нужно поторговаться. К примеру, барским тоном предложить ему приехать в Москву, потом продержать часик в приемной… Тьфу! Нет уж, обойдусь без глупых плясок вокруг административного ресурса.
– Думаю, нам есть о чем поговорить. Как вы смотрите на послезавтра, около полудня?
– Прекрасно! – Мне показалось или на самом деле в трубке послышался облегченный вздох? – Обязательно буду вас ждать!

…В Ленинград мы с Анатолием нагрянули с утра, давно хотел посмотреть, как идут дела у Алферова. Я никак не ожидал, что с копированием простейших на первый взгляд полупроводников возникнут такие серьезные проблемы. Ученый вовсю эксплуатировал карт-бланш имени Шелепина, его небольшая лаборатория разрослась раз в десять, превратилась в отдельный НИИ и успела переехать в симпатичное новое здание. Золото на закупки оборудования за границей текло рекой. Но результаты были более чем скромными.
Разговор с нами Жорес Иванович начал с осторожных попыток выведать у меня источник «фантастических, совершенно невозможных гетероструктур». Пришлось кроме расплывчатых намеков пообещать ему к зиме достать кучку «новейших» фотоприемников. Если, конечно, «нашим людям» повезет в их нелегком труде на благо коммунизма во всем мире. Обрадованный ученый охотно провел мини-экскурсию и рассказал о проблемах, суть которых, увы, я понять полностью не смог. Если кратко, то структура образцов лазеров оказалась слишком сложной для советской науки шестьдесят шестого года. Это я по неграмотности думал, что реальный полупроводник похож на схематические рисунки из две тысячи десятого года. В реальности оказалось, что все дело в наращенных на специальной подложке тончайших пленках с какими-то полосками-страйпами и прочими квантовыми точками.
Поэтому в изучении структуры не слишком помог даже чудесный сканирующий микроскоп «Stereoscan», закупленный с помощью какой-то ужасно детективной истории и астрономического количества валюты. Слишком много областей на кристалле нужно было исследовать с его помощью. Впрочем, прибор эксплуатировали в уже привычном для микроэлектронной промышленности четырехсменном режиме и, как по секрету сообщил Алферов, полезных фактов успели собрать не на одну диссертацию.
Единственное, в чем ученые были уверены, – так это в непригодности существующей методики газотранспортной эпитаксии к повторению предоставленных мной образцов. Образно говоря, нельзя ювелирные работы делать кувалдой. Поэтому весь коллектив НИИ готовился свернуть горы на пути к принципиальному усовершенствованию технологии. Действовали ребята весело и с ненаигранным азартом.
К сожалению, названные методы мне совершенно ничего не говорили. Чтобы не расстраивать Алферова, попросил перечислить все связанные с его отраслью термины. Через несколько минут мой слух «зацепился» за турбомолекурярный насос. Когда-то, еще в школе, преподаватель рассказывал о принципе работы этого устройства, в котором движущиеся лопатки чуть не по одной загоняли молекулы воздуха через неподвижные наклонные щели. И говорил, что это очень важное устройство для изготовления полупроводников. Но на «Пульсаре» ничего похожего я не видел.
Мое заявление в духе: «Вот про эту штуку я слышал, кажется, она совершенно необходима!» – вызвало неоднозначный эффект. Оказывается, одно из перспективных направлений исследований действительно требовало глубокого вакуума. Но и другое обойтись без подобной техники не могло. Поэтому мои дилетантские слова были восприняты не иначе как руководство к очередной научной дискуссии, которая не замедлила разгореться между учеными. И попробуй возрази – в их споре я понимал лишь некоторые предлоги и наречия.
Так что нам осталось только поскорее распрощаться с Жоресом Ивановичем и его горластым коллективом. Напоследок, улучив момент, когда мы остались тет-а-тет, я посоветовал Алферову ограбить ядерщиков с их «Токамаком», на который «режут фонды», и растрясти их на ресурсы и квалифицированные кадры. Если, конечно, большие начальники не будут против. А также, исходя из опыта все того же «Пульсара», заранее заказать парочку или даже десяток управляющих ЭВМ, скорее всего, самых быстрых в СССР БЭСМ-6, а при их отсутствии – выбивать заграничные. Электроника уже в шестьдесят шестом работала куда надежнее и точнее человека. А с правильным применением, если что, мы поможем.
Время в СССР бежало незаметно, куда там России двадцать первого века. Вроде только поговорить успели, а на часах – начало первого. Отстали от графика просто катастрофически, тем более что Ленинград – большой город. Хоть и нет тут пробок, но такси в шестьдесят шестом не имеют привычки носиться со скоростью под сотню кэмэ. Набрать бы с мобилки да перебить встречу… Метнулся к телефону-автомату, будка которого была приставлена к торцу здания алферовского НИИ. Даже «двушку» успел закинуть в щель монетоприемника, только потом увидел разбитый вдребезги диск. Анатолий из-за плеча ехидно заметил: «И тут пружину на кнопарь выбили!» Черт, вот что значит большой город! Последнюю монетку поганая железка не вернула. Плюнул – доехать быстрее, чем найти телефон.
…Несмотря на получасовое опоздание, Старос встретил со всем советским радушием, стоя прямо посередине небольшого кабинета. Он оказался именно таким, каким представлялся по телефонным разговорам. Невысокого роста, чуть располневший господин с типичным лицом турка или грека. Аж всколыхнулись ощущения дежавю от оставшихся в будущем ресепшенов отелей. Совсем как там – коротко остриженные жесткие черные волосы, смуглое лицо, ухоженные усики с пробивающейся сединой, ярко-белая рубашка. Только вблизи стереотип ломали неожиданно внимательные коричневые глаза.
Не успели мы пожать друг другу руки, как он удивил:
– Проголодались с дороги? Может быть, в ресторан?
– Охотно! – Я не стал дожидаться согласия Анатолия. – Прекрасная идея!
– Пойдемте. – Старос широким взмахом подхватил брошенный на роскошное кожаное кресло пиджак. – Тут за углом есть неплохое место!
Ресторан «Спутник» действительно производил приятное впечатление – но только по меркам шестидесятых годов. Мне было тяжело видеть в «приличном» заведении футуристический интерьер с гладкими закругленными формами и яркими красками. Широкие окна, едва прикрытые легкими занавесками, не прятали летнее солнце, при тотальном отсутствии кондиционеров это не добавляло комфорта и уюта.
Но все же мы попали не в обычную «столовку». Отсутствовали длинная стойка для проталкивания подносов и прочие атрибуты самообслуживания. Небольшие квадратные столы оказались застелены хоть и покрытыми застарелыми пятнами, но белыми скатертями, на столах поблескивали красиво разложенные приборы. В наличии были даже свернутые в конус салфетки, твердые от крахмала, но при этом застиранные до состояния тряпки. В общем, все, как в средней кафешке двадцать первого века. Главное, посетителей оказалось мало, видимо, недешевое было место по местным меркам.
Официант не заставил себя долго ждать. Но принес вместо меню тарелки со сладкой морковкой под сметаной и очень приличным на вид борщом. Оказывается, имелся в СССР аналог бизнес-ланчей будущего, год тут прожил и еще ни разу с подобным не сталкивался. Вроде как в М-граде такого не практиковали. Старос, как завсегдатай, взял процесс в свои руки и попросил чешского пива. При виде чуть запотевших бутылок мне сразу захотелось перенести НИИ «Интел» километров на шестьсот – семьсот западнее текущего местоположения.
Когда первый голод был сбит, Филипп Георгиевич продолжил беседу:
– Ну что, молодые люди, показывайте, что напридумывали.
Нет, он точно иностранец. Ни одному советскому директору в голову не придет просматривать документы в ресторане. Вон Анатолий аж жевать перестал, челюсть от удивления отпала. Понятно, тут начальники вообще питают непреодолимую слабость к огромным полированным столам и телефонным стадам, а также тяжелым двойным дверям и строгим секретаршам. Но удивить человека из двадцать первого века работой в кафешке? Ха-ха-ха… Он еще не руководил фирмой с симиланского пляжа!
Чтение документов затянулось, пришлось заказать еще по бутылочке пива. Не сказать, чтобы мы в «Интеле» подготовили слишком толстую папку, но было хорошо заметно, как Старос от быстрого пролистывания перешел к вдумчивому изучению и прикидкам.
Наконец он отложил в сторону бумаги.
– Оригинально. Сами это придумали?
– Не совсем. – Лучше сразу признаться, все равно потом специалист поймает меня на нулевой компетенции в разработке ЭВМ.
– Понятно… – Старос одним большим глотком осушил свой стакан. И продолжил формально и жестко: – Вы задали интересную задачу. Но такой проект тяжело выполнить в рамках моего КБ. Мне непонятно, почему вы вообще обратились ко мне, а не к Лебедеву, скажем. Или Глушкову, если вам Москва почему-то не нравится. С вашим невероятным влиянием в ЦК…
– Откровенно и в лоб. – Вооружившись «американской» улыбкой, я попытался перехватить нить беседы, пока вопросы не зашли слишком далеко. – Если это вам действительно важно, то… Мне кажется, что у Лебедева в коллективе разногласия, они славу от явно удачной БЭСМ-6 делят. Глушков… Он, конечно, гений. Но мыслит, на мой взгляд, в неправильном направлении. И вообще, ваш компьютер наиболее близок к тому, что реально нужно советской промышленности, а не соискателям диссертаций и ученых степеней.
– Я тоже заканчиваю докторскую. – Старос внимательно посмотрел на меня. – Не пугает?
– Настораживает. – У меня действительно мелькнула мысль об ошибке. – Почему-то многие на этой стадии… Скисают, что ли.
– Бывали за границей? – неожиданно сменил тему Филипп Георгиевич. Невинный вопрос для две тысячи десятого года, но для СССР это очень серьезно.
– Не могу сказать… – Не хотел врать лишний раз, хотя такой ответ – не многое скрывал.
– Понятно. – Собеседник бросил взгляд на безучастно допивающего пиво Анатолия. – Что ж, у всех свои причины.
Похоже, Старос окончательно уверился, что я такой же, как он сам, иммигрант в СССР. Интересно, какую страну он «сделал» моей родиной? Впрочем, в любом случае это неизбежный и даже желательный вариант. Тем временем Филипп Георгиевич продолжил:
– Вы просто не представляете себе, что такое советская военная наука. Стоит защититься, и вот вы получаете две зарплаты, имеете рабочий день с девяти до пяти, два совершенно свободных бибдня в неделю. Все, что нужно – раз в год написать формальный отчет. Люди в этой системе деградируют мгновенно!
– Но ведь столько возможностей для работы! – Тупизна системы не укладывалась в моей голове. – В конце концов, есть еще стимулы, премии там, медали, слава, наконец!
– А зачем? – грустно улыбнулся Старос. – В одиночку сейчас многого не добиться. «Успокоившихся» ученых всегда будет больше, и они не допустят, чтобы рядом кто-то интенсивно работал. Сожрут, обязательно сожрут и не подавятся, сволочи!
Последнее он почти выкрикнул. Похоже, реально у мужика наболело, раз ему настолько было наплевать даже на присутствие третьего, да еще кагэбэшника. Хотя я не зря его представил как близкого друга.
– Петр, в этой стране кандидат мэнээс – по сути, лаборант, моющий пробирки, получает больше, чем ведущий инженер отраслевого НИИ, который тянет на себе целое техническое направление в стране. Доценту платят как директору завода, у которого на плечах выполнение плана и ответственность за тысячи людей! И ты на что-то надеешься при внедрении ЭВМ в производство? Да там инженеры загубят все, при первой возможности сбегут, только помани краешком бессмысленной диссертации! – Тут Старос бросил взгяд на мой безымянный палец и продолжил: – Иначе их жены запилят насмерть.
– И что делать? – не выдержал я. – Защититься, завести «Москвич», дачу и выпиливать по вечерам лобзиком полочки для кухни? Помидоры с огурцами выращивать?!
– Думаешь, тебе удастся что-то кому-то объяснить? – Старос неожиданно перешел на «ты».
– Надеюсь…
– Ты знаешь, – не дал мне договорить Филипп Георгиевич, – перед тем как выйти через проходную своего родного «Военмеха», я проверяю портфель. Не подкинули ли туда чего-нибудь запретного институтские работники. Нет, они милые люди, но разговор с товарищем Толстиковым многое прояснил. Они легко стали пешками – и начали по велению парткома выживать меня, чтобы ослабить Дмитрия Федоровича. Подумать только, им даже никто не удосужился сказать, что с нового года Устинов играет в команде «комсомольцев»!
Начали вроде за здравие, а потом прямо как в роман Стивена Кинга попал. Но по большому счету – сказал ли мне Старос что-то новое? Нет! Уж кто-кто, а я прекрасно знал, на какой уровень скатится советская наука к концу восьмидесятых. И с каким упоением умеет стучать и грызть друг другу глотки вшивая интеллигенция, куда там мастерам-коммунистам! Стоит ли еще раз возвращаться к тысячу раз продуманному? Нет! Оставим рефлексии мексиканским актрисам!
– Еще не поздно, Филипп Георгиевич, – заявил я твердо. – У нас есть шанс!
– И какой же?
– Мы разработаем и внедрим в СССР первую массовую промышленную ЭВМ… Нет! Просто ПЭВМ! И не только в Союзе, а во всем мире! Они будут выпущены в миллионах экземпляров и, кроме того, связаны оптическими магистралями в единую компьютерную сеть.
– Ох, фантазеры…
Никогда не думал, что сорокапятилетний мужчина может быть столь чувствительным. Но глаза Староса реально стали влажными! Неужели пробрало?!
– Ресурсы для этого есть. Но не хватает менеджеров. – Что-то я совсем словами две тысячи десятого года заговорил. Расслабился, понимаешь, как менеджер с менеджером.
– Еще не поздно, говоришь? – Неожиданно Старос широко улыбнулся и ответил мне на похожем языке. – Что ж! Молодые люди, пойдемте наконец в офис. Обсудим детали! И… – Он чуть помедлил. – Черт с ней, с диссертацией!
Коллектив у Филиппа Георгиевича оказался молодым и дружным. По «встречным» улыбкам и шуткам легко ощущалось, что «босс» тут уважаем и даже местами любим. В воздухе витал запах канифоли, стоял легкий гул голосов, что-то потрескивало и щелкало релюшками из углов. Однако по зычному призыву руководителя ребята быстро побросали работу и привычно сдвинули несколько столов в центр, подальше от кульманов и шкафов, плотно заваленных кусками самой большой в мире электроники. Потом натащили из соседних комнат стульев, организовав полноценный the brainstorming под совершенно советский чай. Густо, но невкусно заваренный, зато потребляемый в диких количествах.
Вываленные из моего портфеля образцы уже освоенных на «Пульсаре» микросхем логики мгновенно сломали барьер отчужденности, старосята им радовались натурально как дети новогодним игрушкам. Симпатичные DIPовские пластиковые корпуса «затрогали» чуть ли не до дыр, без особых тормозов ругая матом пресловутую секретность, из-за которой о новых разработках приходилось узнавать из «Голоса Америки». Всего-то десятки и сотни элементов в каждой микросхеме казались им не иначе как Великой Октябрьской революцией в деле разработки ЭВМ.
– Прямо как в Америке! – не отводя глаз от микросхем, констатировал Старос. – Ведь пары лет не прошло, как там начали делать подобное.
– Так это же можно всю ЭВМ на них сделать! – неожиданно заявил парень лет двадцати пяти в мешковатом пиджаке, задумчиво загибая ножки выводов. На добрый десяток секунд над столом повисла вязкая тишина.
Потом ее разорвали перебивающие друг друга крики. Честно сказать, я попросту не понял, почему люди радуются такой тривиальной идее. Но им лучше знать, может быть, именно того варианта, который сейчас оказался в руках молодого человека, не хватало специалистам для счастья в жизни.
Минут через пять Филипп Георгиевич не выдержал, принес из своего кабинета слесарный молоток и от души засадил им несколько раз в столешницу, не забыв, впрочем, подложить толстый том кого-то из классиков. Только таким способом удалось осадить вошедших в раж мэнээсов, сэнээсов и прочих инженеров. Началась работа.
Предложенное НИИ «Интел» техзадание зачитали вслух, затем подвергли «суровой, но справедливой критике». Нет, в общих чертах оно команде разработчиков очень даже понравилось. Но дьявол, как обычно, скрывался в мелочах. И его фальшивую улыбку мне немедленно выдал Марк Гальперин, представленный первым замом:
– Размеры у вас заявлены нереальные… – Он бросил взгляд на схему, потом на микросхемы и добавил: – Шкаф удобный, даже лучше, чем я у железнодорожников видел. Но будет очень хорошо, если нам удастся разместить в его габаритах один только процессор.
– Нет! – тут же перебил его сосед. – На таких интегральных схемах еще и память в эту стойку засунем.
– Хотя бы один «кубик» на несколько тысяч слов обязательно поместится.
– Давайте прикинем, – охотно согласился Марк. Мы с такой логикой еще не работали, поэтому будем считать в логических элементах. Базовое АЛУ без аппаратного умножения и плавающей точки потребует около полутора тысяч логических элементов. С вашими интегральными микросхемами понадобится три-четыре сотни корпусов. Считайте, по сотне на плату, ну типа нашей УМ-1. Можно компактнее, в одну плату, как у вас нарисовано, но тогда придется забыть про ремонтопригодность, да и брака при разводке-травлении дорожек будет очень много. Хотя для оборонки такое пойдет…
– Так в чем проблема? – удивился я. – Все равно они и четверти стойки не займут.
– Кроме этого, – изумленно посмотрел на меня Марк, но вступать в дискуссию не стал, – АЛУ приблизительно десятая часть процессора, и то если он простой, без буферов и аккумулятора. Надо ставить блок сдвига и обмена, потом умножения и деления, а для этого нужен хотя бы широкий сумматор с дополнительной логикой. Да и вообще, куча всего набирается – обработки условий и ветвлений, регистры, работа с адресами, чтение и запись, дешифратор команд. В довесок – блок обработки прерываний и ошибок. В сумме получится около двадцати плат! И это только процессор.
М-да! Я почувствовал, что мои уши начали краснеть. Наразрабатывали, горе-проектировщики. Ладно я, в жизни ничего подобного не делал и триггер от сумматора толком отличать все еще не научился. Но Федор с Иванами куда смотрели?! Ох, спущу с них шкуру, только доберусь!
– Но это еще не все, – меня добил товарищ Гальперин. – Еще десяток плат пойдет на контроллер памяти, шины, прямой доступ к памяти, таймер, тактовый генератор.
– Надо развернуть эту, как ее, шину вертикально в стойке, – добавил кто-то особо умный из-за спины. – Вообще красиво получится. Только вот печатная плата тут точно не подойдет, столько дорожек нам не развести. Но это не страшно, сделаем навивку. Идея-то у вас очень хорошая, даже интереснее, чем в последнем DECе сделали.
– Неплохо выйдет, точно! – раздались со всех сторон поддерживающие голоса. – Справа поставим память, на нее как раз смонтируем телетайп и пульт, ну типа как Глушков в МИРе сделал.
– А слева питание и бобины.
– Нормально скомпонуется в три шкафа. Ну или в четыре, если много периферии подключать придется.
– Постойте, постойте! Так дело не пойдет! – Я вмешался в готовую начаться дискуссию. – У вас же УМ на стол помещается! А тут еще компактнее должно быть, ведь на микросхемах.
– Ха! – быстро возразил Марк. – У нас все куда проще, на данные пятнадцать бит, и обработка за несколько тактов. Можно сказать, что транзисторов по вашему ТЗ с тридцатью двумя битами понадобится раз в десять больше. По размеру то на то и выйдет с вашими схемами. Да еще развести полторы сотни проводов шины до каждого блока. Так что процессор и минимальный комплект блоков ввода-вывода – как раз в один шкаф.
– У нас на УМе тоже блоки сбора данных и питание отдельно, – опять успокоили меня из-за спины.
– Так! – Я встал и резко развел перед собой ладони, привлекая внимание старосят. – Габариты – это жесткое требование. – Еще бы, я лично обещал Семичастному «переносной вариант», рассчитанный максимум на двух бойцов Советской армии. Причем полнофункциональный. – Но скажите, сколько всего транзисторов вам бы понадобилось без новых интегральных схем?! Примерно, разумеется.
– Думаю, около семидесяти тысяч. – Филипп Георгиевич внимательно посмотрел на меня. – Что-то не так? В меньшее количество уложиться будет трудно.
– Песец… – Я мешком обвалился на жалобно скрипнувший стул. – С такой фигней нам не взлететь.
– Почему? – искренне удивился Гальперин. – На ваших схемах очень компактная ЭВМ получится. У нас даже есть все шансы обогнать американцев!
Он еще спрашивает. Я точно знаю, что для «Пульсара» десять тысяч элементов на чипе – предел. Причем достижимый лишь в будущем, с большим трудом, можно сказать, в отчаянном прыжке. До семидесяти тысяч там дотянутся в лучшем случае лет через десять, потому что для этого придется с процесса десять мкм переходить на три мкм.
Нельзя сказать, что я надеялся достичь прописанных в техзадании величин обязательно в одночиповом варианте. Но то, что получалось в реальности по сделанному нами в «Интеле» ТЗ, на образ прорыва в мировом компьютеростроении не тянуло никак. Очередные дорогие и сложные шкафы, и не более того. Да еще без периферии, хоть немного соответствующей новому техническому уровню. Мониторов вообще не имелось, вместо принтеров – извращение АЦПУ и «Консула», а накопители на жестких дисках только импортные и смешного объема. Что проку от высокой скорости расчета и относительно компактного процессора, если на ВЦ царство перфокарт?
В общем, за такой «великий» результат меня по головке комитетчики точно не погладят. Проект, конечно, на этом не закроют, все же управляющие ЭВМ народному хозяйству и правда нужны позарез. Даже не слишком ограничат ресурсы. Но ни за что не будут ждать несколько лет, пока ребята из СКБ-2 упихнут свою систему в размеры сундука. Попробовать рассказать про огромные проблемы с совместимостью программного обеспечения, которые неизбежны при последовательном наращивании разрядности ЭВМ? Да тупо не интересуют никого в СССР путаные рассказы про впустую потраченные в моем будущем миллиарды человеко-часов! Так что еще до нового года в главке оценят перспективы да найдут более признанный коллектив, который справится с поставленной задачей как минимум не хуже облажавшегося пришельца из будущего и странноватого иммигранта.
– Тьфу! – Я вынырнул из пучины отчаянных размышлений. – Тогда скажите, пожалуйста, есть ли возможность сделать в десять раз более простую ЭВМ?
– Как PDP-8, что ли? – проявил эрудицию кто-то очкастый.
– Да, подобная система может получиться в заданных габаритах, – охотно подтвердил Филипп Георгиевич. – Она вообще очень хорошо укладывается в ваше техзадание при использовании интегральных схем.
– Двенадцать разрядов… – простонал я, вспомнив спецификацию PDP-8. – Там же памяти всего четыре килобайта можно напрямую адресовать! Для увеличения нужно смешные страницы по сто двадцать восемь байт использовать!
– Байт – это восемь бит? – поинтересовался Марк. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Конечно, маловато, но вполне возможно сделать адресацию в шестнадцать бит. Как раз недавно по министерству было указание использовать исключительно степени числа «два».
На последних словах старосята как-то очень невежливо заржали. Поэтому я не стал говорить, кто был инициатором такого глупого, по их мнению, приказа.
– Это немногим лучше! – Меня не покидал лютый скепсис.
– Шестидесяти четырех тысяч слов в монопольном режиме нам хватит для всех задач! – удивился моему унынию Филипп Георгиевич.
– Билл Гейтс!!! – не выдержал я. И поправился: – Безумие!
Впрочем, на это никто особого внимания не обратил, только Старос бросил на меня очень задумчивый взгляд. Небось пытался лихорадочно припомнить всех своих заморских друзей и врагов. Но шестьдесят четыре килобайта оперативки, – это даже не шестьсот сорок, о которые споткнулся прогресс в моем будущем! Совсем мало, хотя… Приходилось не раз читать про знаменитый восьмиразрядный процессор Z80. Даже его эмуляторы под PC встречались в Интернете и всякие разные игрушки, вплоть до 3D шутера от первого лица. Значит, хватало пользователей подобных систем, не полный отстой.
– Филипп Георгиевич, можно вас на минутку? – Не при всех же говорить про системы шифрования. Да и вообще, не стоит про это говорить в принципе!
– Да, конечно.
Мы вышли в коридор.
– Будет ли восьмиразрядная ЭВМ с оперативкой в шестьдесят четыре килобайта иметь скорость математических вычислений, сравнимую хотя бы с БЭСМ-4?
– Хм… – Старос не думал и секунды. – Если у ваших интег… микросхем действительно такое время срабатывания, то подобный компьютер будет намного быстрее. – Он завел глаза к потолку, явно что-то рассчитывая. – Да, пожалуй, как минимум под мегагерц тактовой частоты выйти можно. Уж тысяч на сто операций в секунду точно. И не надо такой большой памяти, вон в «УМе» – всего двести пятьдесят шесть слов. Этого обычно хватает для управления.
– Даже так? А хитрые математические операции, работа на числах с плавающей точкой?
– Молодой человек! Разумеется, тут все намного хуже. Слово короткое, а доступ к памяти сделать быстрым сложно.
– Думаю, это узкое место мы сможем ликвидировать, – небрежно отмахнулся я.
– What?! – Старос неожиданно испугал меня возмущенным криком.
– Микросхемы, Филипп Георгиевич, – поспешил я с ответом. – Можно собрать ячейки памяти почти так же, как логику. Там есть сложности, но надеюсь, что на «Пульсаре» их преодолеют уже в этом году.
– И сколько слов можно будет разместить в подобной интегральной схеме?
– Милли… Для начала десятки, но надеюсь, что дело быстро дойдет до сотен.
– My God… – Старос схватился за голову буквально двумя руками. – Петр, раскрой секрет. Я себя считал самым необычным ученым в стране, но ты… Настоящая черная дыра! Ничего не понимаю. Ты свободно пользуешься непривычными терминами и явно долго жил за пределами СССР. Этого не скроешь! Сначала я был уверен, что ты, как и я, работал в США. Но в американской прессе нет ничего подобного! А твои постоянные оговорки… О-о-о!
– Извините, Филипп Георгиевич. – Форменное свинство отвечать отказом на такой крик души. – Мне очень хотелось бы рассказать вам свою историю. Но… Не могу! Да и все равно никто в такое не поверит.
– Ок! – Старос тяжело вздохнул. – Слишком хорошо понимаю. Тебя в КПСС уже приняли?
– Нет! А что? – Я отрицательно покачал головой. Ну и мастер он на ходу менять тему разговора.
– Петр, не повторяй моей ошибки. – Увидев в моих глазах полное непонимание, он продолжил: – Мне партбилет выдал лично Никита Сергеевич, чуть ли не тайно, никого не спросив. Да еще с номером из первой десятки. Вот с тех пор меня в Ленинградском обкоме ненавидят.
– Спасибо, Филипп Георгиевич! – искренне поблагодарил я. Такой совет дорогого стоит, без шуток. – Пойдемте, а то ваши ребята мебель поломают.
Крики из комнаты проникли даже через плотно прикрытую дверь. Старосята обсуждали универсальную шину. Собственно, при разработке техзадания я первоначально думал о привычной ISA, теперь самое время было вернуться к этой концепции. Промышленные контроллеры в моей истории частенько делали на персоналках, значит, сгодится это и сейчас. Общие положения о системе прерываний и прямом доступе типа ПДП были приняты без особых возражений, предупредили, что потребуется немало элементов для реализации сложного механизма арбитража. Поругались только на избыточность блочной пересылки, которая мне была категорически нужна для подключения жестких дисков и видеокарт. Но в требования включить не отказались.
А вот по поводу количества линий вышел небольшой спор. Шину ISA на шестнадцать разрядов я успел в компьютерах застать, точно запомнил – девяносто восемь контактов. Значит, под адрес и данные уходило что-то типа шестнадцать плюс шестнадцать, всего треть. Остальное было занято под управление и питание. Но тут хотели уложиться примерно в пятьдесят линий. Спорить не стал, спецам виднее. Главное, удалось отпинаться от навивки, такой «надежной и масштабируемой технологии». Пусть сразу работают со стеклотекстолитом, вставляемым модулями. Жалко, что многослойные платы тут не применяются. Вернее, теоретически они были, но их освоение находилось как раз в той стадии, когда надо говорить «нет».
В общем, остаток дня мы провели с большой пользой. Хотя полностью довольными старосята стали лишь после твердого обещания сразу после завершения работ по компактному мини-проекту заняться настоящей ЭВМ, примерно как было прописано в первоначальном ТЗ. Разработка восьмиразрядной машины казалась им слишком простым и неинтересным делом – «разве что испытать интегральные схемы логики». Хорошо, если так будет на самом деле.
Решить все вопросы попросту не успели, да и «пульсаровское» производство Старос захотел посмотреть своими глазами. Без этого он отказывался верить в возможность скорого появления в СССР микросхем с тысячами элементов «на борту». Поэтому вечером полетели в дефолт-сити вместе, кстати, после объяснения подобного названия Москвы на примере железных дорог Старос пришел в восторг. Как бы не прижился антисоветский мем раньше времени.
Филипп Георгиевич еще не знал, что через несколько дней с ним захочет пообщаться сам Шелепин. Затем под скромное СКБ-2, расположенное на чердаке «Военмеха», специальным постановлением Совмина будет выделен один из недавно построенных ВНИИТрансмашем корпусов в поселке Горелово Красносельского района, совсем рядом с выпускающим УМ-1НХ Ленинградским электромеханическим заводом. Как Устинову удалось «убедить» всесильное танковое лобби поделиться элитной производственной недвижимостью – останется загадкой даже для опытных аппаратчиков.
Так что уже через месяц основной проблемой генерального конструктора СКБ-2 станет поиск людей на направления разработки центрального процессора, полупроводниковой памяти, разнообразной периферии и программного обеспечения еще не существующей ПЭВМ. Но лучше всего устроятся молодые старосята – они внезапно станут начальниками огромных отделов, некоторые из которых уже через несколько лет превратятся в полнокровные КБ и НИИ.

…Пока спутники пытались дремать под грохот турбин Ту-104, я постарался подвести итоги. Собственно, они оказались совершенно неутешительными. Планировал перескочить через этап, сделать сразу «нормальный» персональный компьютер уровня IBM PS/AT на процессоре i80286. Для начала на простой «логике», но с перспективой его перевода на одну плату в обозримые сроки. Размечтался, прогрессор-перфекционист!
Теперь оставалось думать о каком-то жалком обрубке на три-четыре тысячи транзисторов, годном скорее для приличного калькулятора. Хорошо хоть не четырехбитный аналог Intel i4004, это совсем за гранью добра и зла. Если я правильно понял старосят, то можно получить что-то, отдаленно похожее на i8080. Жалко, что моя память ничего про него не сохранила, кроме самого факта существования, соответственно, не будет никаких подсказок по архитектуре и системе команд. Да что там, даже в ворохе книг, бездумно выкачанных из Интернета в две тысячи десятом году, все «начиналось» с Pentium, соответственно, было совершенно неприменимо к технике шестидесятых.
Хотя… Если задуматься, может, оно и к лучшему. Сейчас в СКБ-2 быстро сделают восьмибитный калькулятор-переросток и переключатся на что-то более приличное. Зато нам будет что внедрять на производстве, появится компактный, не требующий обслуживания контроллер для управления технологическим оборудованием ФАБов. Очень мне там не нравится обслуживающий персонал. Таким, по хорошему, ничего сложнее лопаты доверять нельзя. Не то что сложную и опасную технику.
Программистам опять же забава – извратиться и сделать подобие операционной системы на шестидесяти четырех килобайтах памяти. Потом еще надо будет позаботиться о периферии, всяких АЦП-ЦАП и прочих параллельных интерфейсах. Монитор опять же нужен, клавиатура нормальная, принтер, жесткие диски. Без всего этого и особого смысла нет в нормальной персоналке, так что самое время потренироваться на простых системах.
Самое главное, если получится изготовить хоть какой-то микропроцессор, его надо будет обязательно продвинуть в массы любителей. Конечно, в СССР нет богатых инженеров, способных выложить тысячи долларов на непонятную забаву с мигающими лампочками. Зато есть многочисленные радиокружки с обилием очумелых пацанских ручек. Если к ним сейчас попадет ЭВМ, то уже через пять – десять лет страна получит целое поколение инженеров и техников, понимающих, с какой стороны надо браться за клавиатуру. Один этот фактор перекрывал все недостатки.
Окончательно успокоившись, я отрубился в неудобном кресле. Да так, что умудрился проспать посадку.

– Черт! – выругался себе под нос Доналд Скотт, рассматривая распечатку цифр с масс-спектрометра. – Неужели опять проскочил нужную точку?
Лаборант Bell Labs с ненавистью посмотрел на кожух прибора, скрывающий под собой «русский чип», и недовольно поморщился. Великие разведчики из Лэнгли додумались купить в СССР самые обычные электронные часы, которые коммунисты дарили всем участникам многотысячного сборища под названием «XXIII съезд». И теперь хотели получить отчет специалиста об уровне развития полупроводниковой промышленности заклятого врага свободного мира.
Подобные исследования приходилось делать регулярно. Поэтому данный случай поначалу казался совершенно обычным. Ведь была использована далеко не самая передовая по американским меркам десятимикронная технология. Каких-то четыреста пятьдесят элементов на чипе, причем не только транзисторов, а всего, включая тривиальные сопротивления. Судя по тому, что коммунисты применили две микросхемы, осилить кристалл большей площади они просто не смогли. Позавчерашний день! Ведь, к примеру, General Microelectronics недавно запустили в серию стобитный сдвиговый регистр, в котором одних только транзисторов насчитывалось более шестисот штук.
Но при этом микросхема часов казалась под взглядом через микроскоп совершенно чужой и непонятной. Лишь через несколько дней изучения Доналд понял причину свого чувства. Впервые работа русских была совершенно непохожа на американскую! Не копия чего-то давно устаревшего, а собственная разработка с неожиданными и даже весьма остроумными решениями.
И вот под вечер еще одна проблема – никак не получалось точно узнать конструкцию затвора, спектрограф вместо алюминия упорно показывал какую-то чепуху. По идее, надо было проводить исследование по полному циклу, но от образца и так уже почти ничего не осталось. Придется запросить еще хотя бы десяток русских чипов, исписать гору бумаг…
Руки сами потянулись к тумблеру выключения установки. К чему продолжать, разве могут в СССР придумать в электронике что-то на самом деле стоящее? Ну в кой-то век попытались для разнообразия сделать самостоятельно. Молодцы, пускай возьмут с полки пирожок. Все равно многолетнее отставание очевидно даже для непрофессионала. Нужные фотографии уже сделаны, достаточно дописать несколько фраз в стиле «серьезных усовершенствований не обнаружено, но необходимо отметить заметно выросший уровень разработки и оригинальную конструкцию некоторых элементов схемы предоставленного образца»… Все равно никто дальше первой страницы читать отчет не будет.

…В данном случае НИИ «Интел» сильно повезло. Лаборант Bell Labs не смог понять, что именно попало в его руки. Ведь годом ранее на «Пульсаре» подошли к вопросу куда более прямолинейно и, не слишком задумываясь, скопировали с артефакта из будущего поликремниевый самосовмещенный затвор. Специалисты, разумеется, отметили, что подобная конструкция резко снижает разброс характеристик, вызванный неидеальным наложением масок при литографическом формировании истока и стока. Но, привычно использовав чужие разработки, так и не поняли, что это один из самых важных прорывов в истории транзистора за последующие тридцать пять лет.

Глава 5
Новая большая игра

Александр Николаевич скучал под доклад маршала Малиновского. Если бы можно было спать на заседании Президиума ЦК КПСС – он бы обязательно прикорнул прямо за огромным, затянутым зеленым сукном столом, до сих пор хранившим воспоминания о Сталине. Главный кабинет Советского Союза уже давно не щекотал нервы, и тихие шаги за спиной ассоциировались с помощником или референтом, а никак не с призраком прошлого. Товарищи в расширенном составе уже пятый час мусолили курс внешней политики СССР. В который раз – и все с тем же неутешительным результатом. Одного за другим выдергивали из приемной генералов, главных и не очень конструкторов, завотделами ЦК, сотрудников Министерства иностранных дел. Увы, в хитросплетениях зарубежной дипломатии толком не разбирался никто. Даже Громыко за время работы со Сталиным и Хрущевым научился лишь толково выполнять инструкции вождей и ничего нового предложить не мог или не хотел.
Послезнание, полученное от пришельца из будущего, стало для Шелепина суровым испытанием. Это была жесткая ломка незыблемого, очевидного и понятного, всего багажа опыта, накопленного без малого за полвека жизни. Наверное, похожие чувства должен был испытывать истовый архимандрит, внезапно убедившийся в полном отсутствии Бога. Теперь с этим приходилось не только жить, но и работать. Не столько ради себя, хотя такая подленькая мыслишка не раз заползала в сознание, но, отбросив лишний пафос, ради великой страны, построенной немыслимым напряжением сил всего народа.
Однако советские партаппаратчики подобной «прививки» не имели. Всего чуть больше десятка лет назад великий Сталин и его соратники пребывали в абсолютной и неколебимой уверенности в неизбежности Третьей мировой войны, которая должна была открыть дорогу новым революциям и привести к «неизбежному развалу всей капиталистической системы». Собственно, этому догмату не изменил и Хрущев, несмотря на вынужденное признание доктрины «мирного сосуществования» в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Даже перед очевидной мощью ядерного оружия он не дрогнул и остался настоящим романтиком, искренне верящим в победу коммунизма во всем мире.
Коммунистическая теория попала в опасную ловушку. С одной стороны, нельзя было отказываться от утверждения, что «водородная бомба в руках Советского Союза – средство сдерживания агрессоров и борьбы за мир». С другой – только новая мировая война давала реальный шанс на победу «единственного верного учения» в Европе. Пытаясь найти выход из логического тупика, Хрущев надеялся получить преимущество при балансировке на грани войны. Но лишь бездарно разбазарил дипломатические возможности, да еще вплотную подвел дело к той стадии, когда ружья начинают стрелять сами по себе.
Еще хуже обстояло дело в армии. Известно, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Так и на этот раз, ставка делалась на массированный бронетанковый кулак, способный проломить дорогу до Ла-Манша сквозь огонь атомных взрывов. Нельзя сказать, что это было неверно в настоящий момент. Просто подобная стратегия становилась невозможной буквально через пятилетку, максимум две, и оставляла за собой горы дорогостоящего, но уже безнадежно устаревшего вооружения.
Мысли вернулись к словам разгорячившегося от доклада маршала:
– …Даже в термоядерной войне необходимо добивать остатки войск противника и закрепляться на занятой территории!
– Родион Яковлевич, зачем нам закрепляться в радиоктивной пустыне? – прервал докладчика Шелепин. Невежливо, конечно. Но…«Заколебал, старый дурак!» – про себя обосновал решение Председатель Президиума Верховного Совета СССР.
– Армия легко обойдет очаги поражения…
– Весь десяток тысяч? – ехидно уточнил Шелепин, с интересом рассматривая сильно сдавшего последнее время маршала.
– У нас нет такого количества атомных бомб! – оторопел Малиновский.
Александр Николаевич неожиданно даже для самого себя встал из-за стола и подошел к докладчику. Подхватил красный карандаш, прямо поверх листа закрепленного ватмана, показывающего рост ударной мощи СССР, резко продолжил линию «вправо». Небрежными штрихами обозначил оси и подписал – «Тысяча девятьсот семьдесят пять».
– Сколько боеголовок будет у нас к тысяча девятьсот семьдесят пятому году? – Он обвел глазами Президиум и, не дожидаясь ответа побледневшего маршала, продолжил: – Около двадцати пяти тысяч. Что это значит?!
– Мы наконец-то достигнем паритета с Америкой! – с пафосом заявил Малиновский. Он так и не смог понять, к чему ведет Шелепин.
– Площадь стран НАТО в Европе – полтора миллиона квадратных километров, – с кривоватой усмешкой продолжил Александр Николаевич. – Родион Яковлевич, на каком расстоянии от эпицентра мегатонная боеголовка дает эту, как ее, зону сплошных разрушений?
– Километров шесть-семь… – автоматически ответил маршал. – Но личный состав в боевой технике и бомбоубежищах почти не пострадает уже в трех-четырех километрах!
– Пи-эр-квадрат… Площадь поражения – сто пятьдесят квадратных километров. Вы понимаете?! – Шелепин медленно обвел взглядом Президиум. – Менее чем через десять лет половины наших боеголовок хватит, чтобы в Европе не осталось ничего вообще, кроме пустыни и солдат в танках. Живых мертвецов, которым за пределами бронированной коробки не найти ни еды, ни воды, ни даже годного для дыхания воздуха.
– Территория СССР и США намного больше, – нервно заметил Кириленко, качнув редким ежиком волос. – И потом, есть противовоздушная оборона, она перехватит значительную часть вражеских сил.
Шелепин молча написал на закрепленном листе поверх всех диаграмм «35 000:350 = 100». Затем повернулся к столу и продолжил:
– Вот это, – он показал на левую цифру, – количество боеголовок в США. Они недавно в печати сами хвастались. – А это, – он перевел руку правее, – количество городов с населением более пятидесяти тысяч человек. Наших городов! Там люди живут, понимаете?!
По сто боеголовок на каждый город. Конечно, первоначальные цифры были известны каждому из присутствующих. Но вот чтобы в таком неожиданном разрезе… Такое невольно заставляло задуматься. Однако Александр Николаевич и не думал останавливаться.
– Володя, – обратился он к Председателю КГБ, – что ты говорил про особо мощные американские ракетоносители?
– На сегодня в трех позиционных районах на боевом дежурстве шестьдесят Титанов-два, – четко доложил Семичастный. – Боеголовка на девять мегатонн, площадь сплошного поражения под тысячу квадратных километров. – Он ощутимо поежился. – Кстати, Пентагон этого особо не скрывает.
– Может, врут? – недоверчиво возразил Мазуров.
– Информацию подтверждают фотографии со спутников. Кроме того, США давно делают подобные авиабомбы, поставить заряд на ракету не слишком сложно.
– Но ведь мы найдем чем ответить! – тихо звякнул медалями Малиновский. – Почти две сотни Р-16 на боевом дежурстве, из них треть по шесть мегатонн.
– Десять лет до паритета еще прожить надо! – в свою очередь не сдавался Мазуров. – Уже забыли сорок первый год? Без страха атомного ответа нас давно бы уже раскатали!
– Товарищи! – Шелепин небрежно бросил карандаш в жестяной лоток под стендом и встал за кафедру, оттеснив от нее Малиновского. – Согласитесь, что доводить до абсурда запасы атомного оружия бессмысленно, а планы на середину семидесятых нужно закладывать уже сегодня?
– Насколько я знаю, США опираются сейчас на концепцию «ограниченной ядерной войны», – продолжил аккуратно гнуть свою линию Кириленко. И, заглянув в свои листочки, продолжил: – Они рассматривают стратегии эскалационного контроля или доминирования…
– Эта фигня имеет смысл, пока ракет с гулькин нос, – зло и громко прервал Воронов. – Типа, пока мы вам по городам не врезали, вы наши не бомбите. Лажа это, случайно звезданет не туда, и конец всей доктрине, а следом миру.
Геннадий Иванович хорошо запомнил записки правнука, в которых политики СССР и США представлялись кем-то вроде пацанов в переулке, отчаянно надувающих перед друг другом щеки и угрожающие кричащих: «Щас как дам!» – «А я тебе!» Только у этих драчунов в кармане имелось по бомбе, которой можно разнести весь мир. При этом пришелец из будущего был уверен, что «партия и советский народ всегда выступали за мир во всем мире и разрядку международной напряженности». И искренне не понимал, зачем конфронтация была доведена до такого абсурдного и опасного уровня.
Да что там, ему в голову не могло прийти, что основным рабочим тезисом ЦК КПСС до сих пор являлось сталинское чеканное: «Пока существует империализм, новую мировую войну можно лишь отстрочить, но не предотвратить». Оставалось только радоваться, что до учебников потомков не дошли, к примеру, слова маршала Жукова по поводу программы «открытое небо»: «Нам выгодно принять предложение американцев, нужно разведать их объекты, чтобы нанести удар». Да и сам лидер страны, товарищ Хрущев, не раз пугал с трибуны весь мир стомегатонной термоядерной бомбой: «Пусть это изделие висит над капиталистами как дамоклов меч».
Однако Шелепин не ушел за общий стол, а, привычно оперев руки на трибуну, с пафосом продолжил свою речь:
– Вы готовы «по случайности» уничтожить три четверти людей? Наших граждан, черт возьми?! А если у кого-то нервы не выдержат?! Или произойдет техническая ошибка и ракета «уйдет» в США? Невозможно? А-ха-ха-ха! – искусственно и противно рассмеялся Александр Николаевич. – Будто мало было уже этих ошибок. А тут каждая может вызвать страшный ответный удар!
– У нас такая надежность, что при загрузке ракеты в шахту начальнику караула отдается приказ: при самопроизвольном пуске двигателей первым делом расстреливать ракету из пулемета. – Устинов поправил очки и продолжил: – Вы думаете, зря командиры полков РВСН назначаются напрямую Военным отделом ЦК?
Члены Президиума молчали. Практики с немалым опытом руководства, они прекрасно понимали, как в реальности выполняются приказы и постановления. И какой невообразимый бардак можно обнаружить в самой идеальной военной части.
Шелепин повернулся к Малиновскому:
– Родион Яковлевич, извините. Спасибо, но на сегодня все.
– Вы в Америку войска отправьте! – обидно и подло добавил Полянский вслед поникшему маршалу.
– Дима, ну хватит уже про это! – Устинов примиряюще покачал головой. – Ведь старая история!
– Еще ваш Каманин хорош! Все пороги обил, предлагает вывести ядерное оружие в космос! – парировал Дмитрий Степанович уже в сторону куратора оборонной промышленности СССР. – И не надо мне намеков!
– Да какая разница? Сколько раз можно уничтожить один мир? – прервал начинающуюся перепалку Шелепин, устроившись наконец на своем привычном месте. – И вообще, давайте перерыв на ужин сделаем.
– Пусть сюда несут, только что-то понятно стало. – Микоян окликнул выходящего из зала Малиновского: – Родион, будь другом, скажи там заодно, пусть принесут чаю!
Обычай пить чай на заседаниях новый Генеральный секретарь ввел всего месяц назад. Но он уже крепко прижился, так как напиток неплохо сбивал накал страстей, да и вообще, перекус оказался кстати уже совсем немолодым товарищам.
Впрочем, начавший «заводиться» Устинов даже не стал обращать внимания на суету официантов вокруг стола заседаний, продолжил жестко и категорично:
– Трусы в штатах ощущают угрозу только от наших ракет. Нам США танками не заутюжить. Даже лимонники за своим каналом отсидятся. Надеюсь, все уже поняли, что у нас выбор между капитуляцией и самоубийством? – Он обвел взглядом собравшихся за столом товарищей. Не дождавшись возражений, продолжил: – Их союзники, марионетки НАТО в Европе, только заложники и база для размещения атомного оружия. Они с нами даже разговаривать не смеют, боятся окрика из-за океана! Какая тут дипломатия-фигоматия.
– Увы, угрозой вторжения СССР в Западной Европе пугают постоянно и небезуспешно, – вставил Семичастный, пока Устинов переводил дух. – По нашим данным, до трети жителей Италии и Франции этого опасаются. А в ФРГ почти каждый.
– Дела в Европе запущены в задницу, – продолжил Дмитрий Федорович. – Никита сунулся мордой в тупик, да. И занялся, турист, Ближним Востоком да прочей Азией… Нам еще крупно повезло, что США приняли его суету всерьез и сейчас по уши увязли во Вьетнаме. Но судьба мирового коммунизма все равно решается в Европе!
– Но там действительно тупик! – не удержался Брежнев. – Зато на Ближнем Востоке очень обнадеживающие результаты.
– Это все здорово, но не слишком важно! – Шелепин осторожно отпил небольшой глоток из поставленной официантом чашки. – Пока мы обнимались с Насером, франко-немецкий «Союз угля и стали» показал прекрасные перспективы, его не зря в прошлом году слили с ЕЭС и Евроатомом. Практически уверен, что через десять – двадцать лет границы в Европе станут номинальными – без таможенных или административных барьеров для любых товаров.
– Вероятность такого развития весьма велика. – Косыгин поспешил подтвердить своим авторитетом правильность заявления Шелепина, весьма спорного для не посвященных в историю будущего. – Со всем этим надо срочно что-то делать.
Еще бы, «записки попаданца» расписывали этот процесс хоть и не слишком подробно, но весьма красочно. Общее экономическое пространство, полностью открытые границы… Да что говорить, если евро, единую валюту Евросоюза будущего, Алексей Николаевич держал в своих руках? Не без проблем в Европе две тысячи десятого года люди будут жить, но далеко не бедствуя. По крайней мере, из России туда станут уезжать часто и помногу. А вот обратного потока иммигрантов никто не замечал.
Особенно впечатлил Председателя Совета Министров СССР рассказ Петра Воронова про греков будущего. Рабочий день в лучшем случае с девяти до двух, дальше сиеста под навесами кафешек и ресторанов, неспешное потягивание кофе-фраппе. В теории должно было бы быть еще два-три рабочих часа после пяти, но в реальности для большинства «трудящихся» день плавно перетекает в ужин, развлечения, сон. При этом уровень жизни страны вполне на уровне, получше российского. Долги, правда, растут, но это в будущем настолько привычно, что никого особенно не волнует.
Однако глубоко уйти в свои мысли Косыгину не удалось.
– Чепуха! – не выдержал Суслов. – Да в жизни империалисты не договорятся, все равно раздерутся до смерти из-за прибыли.
– Михаил! Именно это я говорил в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, помнишь? – опять перехватил инициативу Шелепин. – Первым возражал, да еще как! Но теперь вынужден констатировать: – Нет, не раздерутся. И хочешь знать почему? – Он обвел взглядом Президиум. – Совершенно правильно Дмитрий сказал только что. Они стремительно теряют самостоятельность! Западная Европа становится сателлитом заокеанских банкиров. НАТО – один из основных инструментов этой политики, нерешенный вопрос ФРГ – останется таковым, потому что это чрезвычайно выгодно США!
– Так и будем с ними договариваться напрямую, как и раньше, – проворчал Брежнев. – Даже у Никиты получалось неплохо с Эйзенхауэром, пока не подорвался со своими бестолковыми авантюрами.
– Возможности договориться с США у нас нет! – отрезал Александр Николаевич. – Они рвутся к мировой гегемонии. Никита страшно ошибался, пытаясь встать с ними на один уровень.
– Саш, я не понял, ты же сам себе противоречишь! – поднял брови «домиком» Брежнев. – И вообще, ты неправ. Не надо принижать роль СССР в мире!
– Ничуть. Америка очень, очень сильна. Но даже они не могут доминировать сами по себе, во всем и всегда. Кишка тонка! Поэтому им нужны союзники. Прежде всего Европа, ведь пройдут десятилетия, пока страны типа Бразилии, Индии или Аргентины смогут играть заметную роль в политике и экономике. Тем более Африка.
– И ты предлагаешь… – опять подыграл опытный Косыгин.
– Сейчас мы своими действиями сбиваем их в кучу, усиливаем лагерь наших врагов. – Шелепин заглянул в свои записки. – Вы думаете, немцы забыли Дрезден? Или французы – расстрел флота в Мерс-эль-Кебир? А японцы – атомные бомбардировки их городов, причем не в военных целях, а для нашего устрашения?!
– Давно пора вбить между империалистами клин! – с воодушевлением подхватил доселе молчавший Машеров. – Саша, неужели ты видишь выход из этого тупика?
– Не совсем. – Александр Николаевич кинул это слово небрежно, почти как решение о награждении какого-нибудь узбекского колхоза орденом Ленина. – Давайте подумаем вместе.
Собственно, к решающему заседанию «комсомольцы» уже давно готовились. Не сказать, что это проходило в глубокой тайне, но, когда из дюжины участников четверо прошли ломку «послезнанием», – это должно было наложить сильный отпечаток на уровень спора. Соперники в Президиуме оказались попросту не готовы к нечестной игре, в которой сторонники Шелепина выступили сплоченной командой.
Однако сбрасывать консерваторов в ЦК со счетов было по-прежнему нельзя. Большинство еще долго останется на стороне сталинской школы. Поэтому столь необходимой оказалась искренняя поддержка остальных членов Президиума.
– Мы давно говорим, что под видом защиты США постепенно, ненавязчиво увеличивают свое влияние… – задумчиво протянул Егорычев. – Но не думал, что это так серьезно.
– Кто на съезде с трибуны распинался про «звериную, хищническую колониальную сущность?» – Воронов в упор посмотрел на Брежнева.
– А еще звучало: «агрессивность и бешеная подготовка к войне». – Аккуратно и бесстрастно добавил Косыгин.
– Так что делать-то будем? – попытался вернуть товарищей к конструктиву Микоян.
Присутствующие за столом вершители судеб одной шестой части суши притихли. Одно дело критиковать, и совсем другое – предлагать принципиальные идеи, наверняка весьма далекие от привычного курса партии. Ошибка могла стоить слишком много, неизвестно, когда соратники припомнят сказанное. Впрочем, молчание не затянулось.
– А хватит думать-то, – рубанул сплеча давно точивший зубы на военных Полянский. – Наладим нормальные отношения со всеми странами Европы. Прямые, без участия США. И вообще, роль Америки следует последовательно принижать. Вот скажите, почему гордая Бельгия хуже их?!
– Большая задача… – задумчиво протянул Мазуров. – Но это может дать результат.
– Это полностью противоречит нашим прежним принципам! – возмутился Суслов. – Ведь Сталин принципиально имел дело только с первыми политиками мира, именно так он вывел СССР на один уровень с ними!
– Скажи спасибо Никите! – буркнул Косыгин и, отодвинув подальше пустую чашку, продолжил: – Он постарался так, что теперь никто с нами разговаривать не хочет. Нам что теперь, спокойно смотреть, как Джонсон своих должников заглатывать будет?
– Товарищи! – обратил внимание на себя Шелепин. – Думаю, нам придется вернуть времена многополярного мира. Давайте смотреть на вещи реально и не лгать себе, хотя бы за этим столом. Догнать и перегнать США мы не сможем. Но мы просто обязаны оторвать у США союзников в Европе, а лучше во всем мире.
– Многополярный… – Микоян с легким акцентом покатал слово на языке. – А что, мне нравится! Но, Саша, мы не сможем стать в нем лидером!
– Единственным лидером не станем, это факт. – Александр Николаевич откинулся на спинку стула и устало продолжил, глядя поверх голов: – Но сегодня мы обязаны решить иную задачу. А именно не допустить безоговорочного доминирования США. Пусть даже сложатся третий, четвертый, десятый полюс силы. У нас тогда будет хотя бы возможность маневра. Не глухая стена, как сейчас.
– Саша, мне кажется, что ты упускаешь из виду революционные процессы в развивающихся странах, – начал критику Брежнев со своей привычной полуулыбкой. – На Кубе Кастро очень хорошо начал, вьетнамские товарищи дали достойный отпор империалистам. Вот-вот загорится весь Индокитай, еще хорошие перспективы по Конго и Боливии. Даже на Филиппинах близка победа коммунистов.
– Так прекрасно! – развел руками Шелепин. – Мы постараемся им помогать даже больше, чем сейчас! Но ты же понимаешь, что полностью они смогут укрепиться хорошо если только лет через десять. За это время Европа окончательно превратится в неприступную крепость американского империализма.
– Помогать?! – Леонид Ильич даже не стал скрывать недоумение. – Я опять тебя совсем не понимаю.
Вообще говоря, Брежнев не понимал гораздо больше, чем казалось окружающим. Сторонник компромиссов и мирного урегулирования, он всегда боялся увидеть в лице Шелепина и Устинова с Вороновым последовательных и опасных сторонников «классового подхода» к внешней политике, способных довести дело до большой войны ради возвышенных идеалов братской помощи какому-нибудь Вьетнаму или Китаю. Даже свою речь на съезде Леонид Ильич сделал чересчур агрессивной в расчете на одобрение молчаливым большинством бывших сталинских выдвиженцев. А в итоге из него делали чуть ли не «ястреба»!
Первый секретарь не понимал, как известные всему ЦК сторонники «твердой руки и жесткой линии» умудрились сменить свои убеждения на прямо противоположные. Сначала он подозревал тактический ход в предсъездовской борьбе. Потом – хитрость, временное отступление в международной политике. Но чем дольше, тем дальше заходили тектонические сдвиги в работе Президиума. Брежнев кожей ощущал тяжелый груз тайны, вязким пологом окутавшей происходящие события, но не мог даже представить ее смысл. В конце концов, Леонид Ильич попросту запутался в выводах и решил «плыть по течению».
Тем временем Александр Николаевич продолжал:
– Может ли упрекнуть нас капиталист, если мы продадим оружие партизанам? Или поменяем его на бананы? – Переждав дружный смех, Шелепин продолжил: – Но тут нам надо быть последовательными и говорить: «Хотите купить? Да пожалуйста, сколько угодно». И так всем желающим. Кстати, бананы свои тоже жестко требовать сполна, а то нас уважать не будут.
– Я уже вплотную занимаюсь возвратом кредитов, – вставил Микоян. – Надо сказать, Никита раздал слишком много, так что все получить будет проблематично.
– Считаю, что нужно требовать выполнения договоров даже ценой разрыва отношений, – подтвердил Косыгин. – У нас полки магазинов пустые, а Насер с феллахами на наши деньги заигрывает. Но даже колхозов при этом не создал!
– А если переметнется к Штатам? – спросил Демичев.
– Будем точно знать, что продажная сволочь, – как всегда, припечатал Воронов. Послезнание не позволяло строить особых иллюзий о перспективах арабского мира. – Или вы собираетесь гниду кормить, пока не сдохнет?
– Это Хо Ши Мина не купить. За Кастро уже не поручусь. А Насер продастся, нет, подрядится в аренду к тому, кто больше даст. – Алексей Николаевич не скрывал раздражения. – В то время как политика неоколониализма уже принесла США огромные, непомерные деньги. Посмотрите, как они начали подчинять силой доллара чужие экономики, дальше будет только хуже.
– Вообще, за каким рожном мы три миллиарда в Египет вбухали? – подлил масла в огонь Егорычев. – Лучше бы из этих ракетных установок еще один пояс ПРО вокруг Москвы отстроили.
– Николай, ты не горячись, – чуть осадил своего соратника Шелепин. – Получим мы с них все обратно.
– Но на одной только дипломатической игре нам все равно не удержаться. – Микоян был уже озабочен будущим. Среди присутствующих именно у него имелся самый большой опыт международного общения, и Анастас Иванович не сомневался, что именно ему придется вести переговоры. – Капитализм циничен. Надо понимать, с нами будут разговаривать не на языке ультиматумов и угроз только в том случае, если мы сможем предложить что-то необходимое. Опять, как в тридцатых, погоним лес и целлюлозу эшелонами за границу?
– У нас нет выхода. – Косыгин поднял руку, прося нетерпеливых подождать с возражениями. – Как бы это ни было обидно, но мы стоим перед необходимостью срочного перевооружения промышленности, по сути второй индустриализации. Так что либо мы используем для этого недавно открытые, огромные, можно сказать, несметные месторождения нефти и газа, либо нас постепенно задвинут в угол и раздавят.
– Погодите, а секретность? – внезапно спохватился Семичастный. – Если продадим оружие хоть кому, рано или поздно образцы окажутся в США.
– Да много ли у нас оружия, которое действительно интересно Пентагону? – махнул рукой Устинов. И сам удивился сказанному.
Не раз Дмитрию Федоровичу приходилось сурово карать подчиненных за нарушение строжайшего режима секретности. Поддерживать введение новых, все более драконовских мер маскировки и охраны стратегических объектов. Да что там, год назад за высказывание подобных взглядов на Президиуме недолго было вылететь на ответственную дипломатическую работу куда-нибудь в независимый Камерун. И он сам первый проголосовал бы за подобное решение!
Но теперь над Устиновым висела мысль о скорейшем перевооружении с использованием электроники. Игрушки из будущего завораживали, они сулили возможности создания военной техники, рядом с которой существующее вооружение покажется никчемным хламом. Воображение уже рисовало бортовые ЭВМ самолетов и кораблей весом в пару килограмм, спутниковую систему наблюдения в реальном времени, боевых роботов и прочие чудеса. Поэтому охранять надо будет секреты новых заводов по производству электроники, а не оголовки ракетных шахт, прикрытые стопятидесятитонными плитами. Проекты мобильных пусковых РВСН оказались куда реальнее, чем коммунизм Никиты Сергеевича.
Да и вообще, с подобным оружием можно всерьез думать о стратегической противоракетной и противовоздушной обороне. В космосе и на земле. Даже Александр Николаевич намекал, что создание подобной системы вполне возможно. Стоит лишь надежно защититься от атомной угрозы, и… Победа будет за нами!!! Можно будет снова думать о мировой войне как локомотиве мирового революционного движения! А значит, в который раз подтвердится теория товарища Сталина. Нужно только подождать. Впрочем, об этом можно подумать потом, на Президиуме не стоит упускать обсуждения.
– Еще лучше помогать не вождям, а агентам влияния. – Шелепин ввел очередной термин из лексикона пришельца из будущего. – Посмотрите, сколько вреда приносят бестолковые писаки и маратели холста? Они даже денег не просят от врагов, за идею, гады, стараются. Вот уверен, есть подобные недовольные и на Западе, им копейку подбросишь, а пользы как от ракетного дивизиона.
– Прекрасная идея, кстати. – Тут Председатель КГБ ничуть не лукавил, поддерживая друга. – Вот взять, к примеру, хиппи, пацифистов или хаббардистов. Надо им помочь аккуратно, главное, чтобы у нас эта зараза сильно не разгулялась.
– Да вы в своем уме вообще?! – Суслов чувствовал, что земля буквально уходит из-под ног. – Это категорически противоречит всем нашим принципам! Нельзя ими поступаться!
– Михаил! – Шелепин обернулся к главному идеологу партии. – А при чем тут принципы? Это оружие! И принципы не мешали Сталину делить с Гитлером Польшу или продавать ему сливочное масло.
– И чем это кончилось для него? – огрызнулся Михаил Андреевич. – Повторить хочешь?
– Только что ведь говорили, что с появлением ядерного оружия мир изменился. – Егорычев был преисполнен энтузиазма. – Война по сценарию сорок первого года невозможна. Да и основной противник сейчас за океаном.
– Товарищи, уже девятый час! – напомнил председательствующий Микоян. – Может быть, отложим на завтра?
– Можно я тогда завершу? – обратился к нему Шелепин. – Зафиксировать результат необходимо, зря, что ли, спорили весь день?
Не особо церемонясь, он все же дождался разрешающего кивка, встал, постучал ручкой по краю чашки, привлекая внимание, и произнес:
– Думаю, сегодня мы все в деталях не решим. Поэтому прошу голосовать в общем. Кто за начало новой «большой игры»? Или СССР будет дальше жить изгоем на краю мировой политики? – Оглядев Президиум, Александр Николаевич продолжил тихо, едва слышно: – Еще не поздно это сделать без больших жертв!
Однако последние слова были услышаны, решение «прошло». В последнюю очередь свои руки подняли до крайности недовольные и даже обиженные Суслов и Кириленко. Но эскалировать разногласия до пленума они все же не стали. Полезное правило соглашаться с мнением большинства слишком глубоко впиталось в регламент заседаний Президиума ЦК КПСС.
…Спустя месяц мировая пресса начала взахлеб описывать подробности необычайно длительного и плодотворного визита президента Франции де Голля в СССР.

…У первого секретаря ЦК коммунистической партии Словакии Александра Дубчека была небольшая слабость. Он любил по утрам пить крепкий и в то же время сладкий кофе со сливками. Такой не делали в партийных буфетах, повара берегли здоровье руководителей Чехословакии. Но что может быть лучше большой кружки ароматного напитка под несколько вчерашних кренделей со сливой? Остатки сна уходят с каждым глотком, голова начинает работать четче и быстрее. Сегодня она снова понадобится, в партии неопределенность, раздрай и шатания.
Полгода назад казалось, что дни Антонина Новотного на посту первого секретаря сочтены. Друг Хрущева вызвал резкую антипатию у нового лидера СССР и, по сути, стал «хромой уткой». Соратники мигом припомнили ему все, начиная от участия в репрессиях пятидесятых и заканчивая деятельностью сына Новотного в общенациональной фирме «Артия», которая специализировалась на торговле предметами искусства. Да так, что девяносто девять процентов бюджета уходило на чехов-художников, оставляя их словацких коллег без средств к существованию.
Но уже весной сам Брежнев явно перестал контролировать ситуацию, хоть и сохранил номинальный пост. Чего ждать от нового Генерального секретаря Микояна, за спиной которого маячит парадоксальная фигура Шелепина? Возвращения к страшным временам Готвальда или наоборот, есть надежда на дальнейшие реформы? Централизации или федерализма? Слухи доходили до крайности противоречивые, они же служили великолепным питательным бульоном для интриг и подковерных битв за лидерство в стране.
Дубчек еще раз постарался припомнить детали дружеской беседы с новым президентом СССР, которая состоялась на торжественном банкете по завершении XXIII съезда КПСС. Дело тогда было уже к ночи, выпили изрядно. Говорили много, о разном, было весело и легко. И потянул же черт за язык, сказать о «социализме с человеческим лицом». Однако Шелепин от темы не ушел, наоборот, начал задавать удивительно конкретные вопросы по возможностям децентрализации планирования, хозрасчету и даже небольшим частным предприятиям. Неожиданно оказалось, что Александр Николаевич понимает проблемы реформ куда глубже гостя из Чехословакии!
Ох, как неудобно было отговариваться общими словами. Пришлось сделать вид, что перебрал водки, и перейти на более «застольные» темы. Но нельзя забыть, как странно посмотрел тогда президент СССР прямо в глаза, будто все взвесил и принял какое-то решение… И вот теперь остается только гадать, прошел ли «товарищ Дубчек» проверку. Хотя была ли она на самом деле? Вспомнил ли о своих вопросах наутро Шелепин, который к ночи едва стоял на ногах от выпитого?
Александр с сожалением отставил в сторону опустевшую кружку. Ближе к обеду придет домработница, приберется, заодно и помоет посуду. Увы, огромная, заполненная дорогой мебелью стометровая квартира, по сути, пустовала. Анна и трое сыновей пока не могли окончательно расстаться с еще довоенным домом по улице Misikova, что в тихой Братиславе, на покрытом садами холме Славин. Но последнее время Дубчеку все чаще приходилось жить в Праге, ситуация была такова, что ее страшно становилось «отпустить» даже на час, не то что на день или на неделю.
Перекинув через руку пиджак, Александр быстрым шагом вышел в прихожую. Мелькнула мысль – это не по малометражке ходить, от столовой до дверей добрый десяток метров. Он на секунду замешкался перед массивной вешалкой темного дерева, даже продекламировал вслух, отчаянно перевирая оригинал:
– Брать шляпу иль не брать, вот в чем вопрос.
Привычка к жизни в консервативном СССР подталкивала руку к мягкой темно-бежевой плетенке с узкими полями, но западноевропейская мода настаивала – без головного убора современнее и моложе. Это не последний аргумент в сорок пять лет, и шляпа осталась висеть на своем месте. Тем более, пешком ходить не придется – у подъезда уже наверняка стоит служебная «Татра Т603», водитель с непонятно зачем приставленным охранником неспешно травят последние анекдоты…
Дверь закрылась с мягким, тяжелым лязгом стали. Неведомый довоенный хозяин квартиры явно знал толк в безопасности, новая власть тут сменила только секретку замка. Впрочем, это понятно. Дом не из простых, а этот подъезд вообще наособицу, всего по две квартиры на этаже, да в дополнение к парадной лестнице пристроен узкий черный ход, впрочем, давно и прочно заколоченный. Пора поторопиться, через полчаса в Чернинском дворце будет ждать Степа Червоненко, не зря же вчера этот переведенный из Китая балбес прозрачно намекал на существенные перемены в курсе КПСС.
Слегка придерживаясь рукой за роскошный широкий поручень, Александр бодро застучал каблуками вдоль художественной ковки ограждения. Однако хорошего настроения хватило ненадолго. По чуть стершимся ступеням между первым и вторым этажом едва ли не на весь пролет расплылось огромное пятно масла. Легкий запах жженых семечек не оставлял сомнений в его происхождении.
– Чертовы домработницы! – непроизвольно вырвалось у Дубчека. – Совсем обленились, нет чтобы убрать сразу!
Поднимавшийся навстречу солидный господин в темном старомодном костюме лишь потыкал в расплывшееся по стертым ступеням пятно концом трости и укоризненно покачал головой. Затем, здороваясь, приподнял не по погоде тяжелую шляпу. Александр ответил легким кивком и посторонился, не оттирать же от перил пожилого человека. Тем более не хотелось пачкать обувь в масле. Встречный господин, увидев, что занимает проход, поспешил подняться по чистому краю лестницы, тяжело дыша и налегая на перила. Достигнув площадки, он вежливо отошел на шаг и остановился передохнуть, отирая пот со лба огромным носовым платком.
Но едва Александр решил сделать шаг вперед, на чистое место возле ограждения, как сильный удар снизу, под колени, выбил ступеньку из-под ног. В попытке задержать падение гладкие подошвы туфель бессильно скользнули по маслу, а рывок за плечи довершил дело. Дубчек с криком полетел спиною вниз на лестницу. Сильнейший удар вышиб дух, заставил неуклюже барахтаться на скользких бетонных ребрах.
Ничего больше сделать он просто не успел. Сильные руки обхватили сзади голову первого секретаря ЦК КПС, вздернули ее высоко вверх, затем, с силой упершись в плечи, загнали затылок в край ступени. Так, что кость ответила глухим хрустом. Резко побелели глубокие залысины с острым хохолком оставшихся волос посередине…
Внезапно помолодевший господин быстро приложил руку к шее бьющейся в агонии жертвы, проверяя пульс. Но ничего разобрать не успел: снизу хлопнула дверь, привлеченная криком консьержка спешила на помощь. Мешкать было нельзя, поэтому киллер скинул измазанные в масле ботинки на ребристой каучуковой подошве и сунул их в вытащенный из кармана пластиковый пакет. Затем мягко, в одних носках, побежал наверх, так и не замеченный спешившей на помощь женщиной. Под ее громкие вопли убийца отработанным движением просочился через заваленный хламом выход на чердак, спокойно потратив при этом десяток минут на возвращение проходу давно заброшенного и засыпанного пылью вида.
Через полчаса он уже нервно избавлялся от следов масла на обуви и костюме в заблаговременно снятой квартире в одном из соседних подъездов. Окончательно киллер успокоился после сообщения по радио о том, что Александр Дубчек скончался в машине «скорой помощи», так и не придя в сознание.
Поздно вечером престижный дом по улице Мостецкой покинул молодой человек с легким дерматиновым чемоданчиком в руках. Перед уходом он любезно распрощался с консьержкой, выслушал от нее весьма отдаленную от реальности версию «ужасных, кошмарных событий», с улыбкой посочувствовал «бедной Марте, которая чуть не потеряла сознание, когда увидела несчастного пана Дубчека, еще живого, всего в крови». Более никаких воспоминаний убийца о себе не оставил.
Нелепая смерть первого секретаря Словацкой компартии вызвала немалый переполох в тихой и местами провинциальной Праге. Расследование было длительным, тщательным, но не слишком профессиональным. Сказывалось отсутствие практики. Приглашенные из ГДР и СССР эксперты не добавили ясности. Мнения расходились, даже прорисовка трассы падения не давала однозначного результата, так как о положении тела после падения оставалось только догадываться по противоречивым свидетельским показаниям. Объяснить повреждения головы Александра Дубчека в теории можно было естественными причинами, но и версия профессионального убийства оставалась более чем вероятной.
Больше надежных улик не обнаружили. По месту преступления потопталась изрядная толпа жильцов и врачей. Консьержка и водитель с охранником не видели, чтобы кто-то посторонний выходил или заходил в подъезд. Лестница черного хода была покрыта толстым слоем пыли. По теории было возможно проникновение через чердак, но и там ничего особенного не нашли, кроме высоких куч старого хлама и голубиного помета да многочисленных следов непрофессионалов из пражской полиции. Подробный и вдумчивый опрос всех возможных и невозможных свидетелей в ближайшей округе выявил не менее трех десятков потенциальных подозреваемых, из них двоих найти так и не смогли.
Параллельно сыщики начали перетряхивать всех жителей и посетителей, пытаясь выяснить, кто разлил масло. Но тут оказалось, что журнал учета велся консьержкой крайне небрежно, и установить по нему «прошедших» по лестнице можно было лишь очень приблизительно. Показания путались, а использовать жесткие методы допроса проживающих в таком доме товарищей посчитали не слишком разумным даже по столь экстраординарному поводу. Для порядка арестовали (а позже посадили на пару лет) консьержку, которая, вместо того чтобы убрать масляное пятно своими силами, спокойно дожидалась прихода уборщицы. В конце концов на зашедших в тупик следователей надавили сверху, и смерть Дубчека признали несчастным случаем. Так было намного удобнее практически для всех. На этом официальное расследование завершилось.
Напротив, среди политиков и журналистов нашлось множество желающих оспорить выводы специалистов. Словаки обвиняли чехов, консерваторы реформаторов, акулы пера искали любовниц и даже коммерческий интерес. Не остались без внимания западные спецслужбы. Кто-то приводил в пример разработанное в ЦРУ десяток лет назад покушение на Чжоу Эньлая. Другие припоминали покрытый туманом нестыковок выстрел в Далласе. Третьи многозначительно кивали на Степана Бандеру. Однако про вездесущий КГБ вспоминали обычно в контексте «не уследили, позволили врагу расправиться в убежденным коммунистом и верным союзником».
Действительно, после оглушительно конфуза с убийством Степана Бандеры молодым чекистом Богданом Сташинским, которого наградил в Москве орденом Красного Знамени лично Шелепин, Президиум ЦК КПСС наверняка не санкционировал бы даже явно целесообразную акцию. Поэтому Семичастному пришлось вместо пистолетов и сложных ядов использовать деньги и строжайшую конспирацию. Причем таиться от своих пуще, чем от чужих. Впрочем, даже жизнь первого секретаря ЦК стоит не слишком дорого, если удастся выйти на настоящего профессионала своего дела.
Почти полгода ушло у нового начальника Службы «А» первого Главного управления генерал-майора Музыкина на установление необходимых контактов. Более того, договаривался с исполнителем он лично, для чего пришлось провести почти месяц в Риме. Но работа не оказалась напрасной. Свой первый орден Ленина товарищ Музыкин получил только зимой, без всякой помпы и торжественности. Никому не пришло в голову связать это награждение с уже подзабытой смертью Александра Дубчека.
Тем временем официальная политическая жизнь следовала древнему принципу «король умер, да здравствует король». Вскорости первым секретарем ЦК КПС был избран Василь Биляк, занимавший активную «антиновотновскую» позицию. Однако конфликт в ЦК не успел толком разгореться. Приехавший на похороны Дубчека Александр Николаевич Шелепин приватно, но настоятельно посоветовал первому секретарю ЦК КПЧ и президенту ЧССР Антонину Новотному «в память о выдающемся соратнике» принять наиболее важные требования «братской республики», включая «федеральное» разделение КПЧ и КПС.
Однако ни о какой отмене цензуры печати и телерадиопередач не могло быть даже речи. Рекомендованный курс был простым – больше экономической свободы при сохранении жесткой идеологической линии.
Практически все следующее десятилетие партийная элита Чехословакии была занята разделением полномочий и отладкой взаимодействия между сельскохозяйственным востоком и промышленным западом, причем все это под недреманным оком «старшего брата» – КПСС. На большее сил попросту не хватало.
После почти одновременной смерти в тысяча девятьсот семьдесят пятом году первого секретаря Антонина Новотного и президента Людвига Свободы, взлетевшего на этот пост с подачи Хрущева, к власти в Чехословакии пришел тихий, но весьма эффективный реформатор Олдржих Черник. Уже через несколько лет КПЧ стала лишь одной из многих партий… Закончилось это все вполне прогнозируемо – почти незаметным распадом на два независимых государства, Чехию и Словакию. Президентом последней стал один из соратников Александра Дубчека – Густав Гусак, который, заручившись поддержкой Москвы, умудрился оттеснить в сторону друга Биляка.
…Поначалу у посвященных в тайну будущего в головах не укладывалось, как «наш Саша» мог предать, да еще настолько опасно. Но не доверять словам Петра Воронова смысла не было. Этот момент своей истории он помнил четко, в деталях, хотя и излагал по откровенно антикоммунистическим книгам типа «Аквариума» и «Освободителя» какого-то Резуна-Суворова. Последнего даже удалось отыскать в Киевском командном училище, теперь для него путь в «органы» был закрыт навсегда. Пусть служит в танковых войсках, глядишь, к пенсии вырастет до хорошего полковника.
Окажись во главе Пражской весны кто-нибудь типа Смрковского или Кригеля, это можно было бы понять и как-то изменить грядущее без экстраординарных мер. Но Александру Дубчеку циничного предательства простить не могли и не хотели, поистине, худшие враги – бывшие друзья. А уж после съезда, когда «наш Саша» сполна продемонстрировал Шелепину свое непонимание складывающейся ситуации, последние надежды «может, ошибка, одумается» растаяли как дым. Председатель КГБ со спокойной совестью начал раскручивать механизм смерти. Да и как можно иначе бороться с безграмотным изменником, которого все в СССР искренне считали верным другом? Ведь на раскачку, проверку и сбор доказательств времени не было, уже зимой шестьдесят шестого спасать Новотного кадровыми перестановками окажется поздно. Со стихией улицы бороться можно только танками.
К сожалению, пришелец из будущего слишком плохо учил историю. Он попросту не знал, что именно Брежнев фактически поставил «нашего Сашу» первым секретарем на январском пленуме ЦК КПЧ тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. И безжалостно убитый Александр Дубчек расплатился жизнью за личную кадровую ошибку Леонида Ильича в ином мире. Трагическая и бессмысленная случайность, помноженная на обычную для сталинских выдвиженцев неразборчивость в средствах. Не первая и, увы, не последняя.

Глава 6
Они сделали самое страшное!

Что должны сделать в серый августовский день солидный директор секретного НИИ и его жена, мать двухмесячной дочери? Разумеется, свинтить с работы на пару часов в кино! Ведь в М-град привезли «Разиню», и вечером в кинотеатр попросту не было возможности пробиться без знакомства. «Аватар», разумеется, на порядок лучше, да и «Властелин Колец» совсем неплох. Но смотреть их уже выше моих сил. Однако я еще не озверел от недостатка контента настолько, чтобы начало тянуть на легкодоступных в прокате «Председателя», «Верьте мне, люди» или прочую «Тишину».
Как там у классиков? Секретарше сказал, что пошел к Федору. Начальнику отдела техобеспечения – кивнул на секретно-полиграфический отдел Кати. А сам тихо-тихо прочь, вслед за женой через вертушку проходной, под все понимающим взглядом деда-вахтера. Наверняка сейчас же настучит дежурному охраны. Впрочем, на это плевать, Анатолий в курсе наших планов.
Вдоль окон вытянувшегося вдоль улицы НИИ «Интел» на всякий случай надо пройти в деловом и целеустремленном стиле. А вот за поворотом… Резко притянул к себе любимую, и пару минут мы запойно целовались.
– Не прижимай так, молоко выдавишь, – наконец оттолкнула она меня. – И пойдем скорее, у меня всего четыре часа.
Впрочем, если торопиться в такой момент – можно опоздать на все лето. Мультика «Паровозик из Ромашково» тут еще нет, но актуальность его позитивно-созерцательной философии от этого не уменьшилась. Так что прогулочным шагом, по-пионерски взявшись за руки, мы направились в центр городка вдоль густо засаженных боярышником газонов, в обход здоровенных луж на асфальте, через которые с задорными криками гоняют дети на велосипедах. Грязные, мокрые, они громко хвастаются друг перед другом брызговиками, мастерски вырезанными из куска линолеума. Другие отчаянно скачут по поребрикам, не разбирая толком, где тротуар, а где дорога. Что им, машины по этим тихим проулкам проезжают раз в час. Тут же, заклинив куском гравия ручку красной водоразборной колонки, дети моют свои средства передвижения, что-то подкачивая и выправляя «восьмерки» на колесах подтяжкой спиц.
До них еще не дотянулась ласковая рука «Дом-2», азарт Counter-Strike, Quake и растлевающее влияние разнообразных pornotubes. Зачем я пытаюсь ускорить прогресс в отдельно взятой стране? Может быть, вообще не нужны миру чудеса электроники? И самое умное – это дать еще одному поколению ребятни пожить вдали от мерцающего экрана монитора? Тяжелый выбор. Однако… Кто, если не эти пацаны, будет создавать грядущее? Ведь сейчас на моих глазах носятся будущие советские Джобсы, Гейтсы и Босаки! Или, если перейти к привычным в СССР ценностям, именно они должны будут послать роботов на Марс и Юпитер, а заодно построить базу автоматов на Луне. А еще создать лучшие в мире беспилотники, спроектировать турбины самолетов и рассчитать свойства молекул пластиков…
– Ты куда опять провалился? – Катя с размаху пихнула меня локтем в бок. – Мне тут подсказали адресок магазина в Орликовом переулке. Хорошие импортные костюмы, все со Старой площади там одеваются. Только предупредили, надо сразу продавцу трояк сунуть, а лучше пятерочку, и он вынесет получше, чем в торговом зале висят.
– Надо будет съездить после получки, – машинально ответил я. – Пока все равно денег нет.
– Мне Вера Борисовна намекала, что за «Русский кубик» премия будет, – осторожно решила прощупать почву Катя.
– Не, то тебе на шубу! – Я не смог сдержать улыбки. – Заслужила!
– Спасибо, спасибо! – Теперь уже Катя полезла ко мне с поцелуями. Впрочем, я не возражал.
Таким образом, до центра городка мы добрались только через полчаса. В М-граде у нас стандартная советская планировка, площадь, по центру памятник Ильичу и обелиск павшим воинам. Слева горком, перед ним обычно гордо красуются черными боками обе служебные «Волги», справа – дворец культуры «Трудовые резервы». Напротив – центральный гастроном. На пятачке у его торца по вечерам, говорят, постоянно собирается тусовка сомнительных личностей. Смычка мелких спекулянтов и жуликов.
Вообще, городку по местным понятиям не повезло. Не имелось крупного монопредприятия, которому по карману и новый ДК отгрохать, и праздники проводить на радость пролетариату. Поэтому все культмассовики-затейники ходили за шефской помощью по кругу, кто что даст. Даже в наш НИИ сунулись было за кирпичом, но обломались. Стройматериалы я сейчас накапливал в стратегический резерв, готовился к рывку – строительству собственной столовой хозспособом.
Так что определение «дворец» для местной киношки подходило слабо. Скорее, это был здоровенный сарай, покрытый ядовито-желтой штукатуркой, с фальшивыми белыми колоннами и арками высоких узких окон. Внутри даже места для кассы не нашлось, билеты продавали в забавном боковом пристрое. Немалая очередь толпилась прямо под открытым небом, такой хвост быстрее чем за полчаса не пройдет. И хорошо, если на ближайший сеанс найдутся билеты.
На втором году социализма я более-менее научился бороться с минутами пустого ожидания. Нет ничего проще, чем сходить до ларька «Союзпечати» и купить газету, например «Известия». От «Правды» у меня была стойкая идиосинкразия, на «Советский спорт» не тянуло, а «Труд» вызывал приступ дремоты. Заодно рядом, почти без очереди, ухватил пару стаканчиков жестоко замороженного десятикопеечного мороженого. Уже пристроившись рядом с Катей, прочитал на первом развороте: «Итоги августовского Пленума ЦК КПСС…» Черт, опять! Быстро пролистнул, перевернул на последнюю страницу. Бесполезно. Купленный рупор Верховного Совета СССР годен только в макулатуру. Хуже того, подобное наверняка наблюдается по всем печатным изданиям. Разве что «Спорт» может игнорировать такие важные этапы жизни страны и оставить под тематические материалы хотя бы половину.
Расстроенно мазнул глазами по длинному «слепому» тексту до шапки:

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС
СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
от 16 августа 1966 г. № 596
О МЕРАХ ПО СОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ
БАНКОВСКОЙ СИСТЕМЫ СССР
И РАЗВИТИЮ ХОЗРАСЧЕТА

Дальше я читал уже очень внимательно, с трудом продираясь через нагромождения советского канцелярита. Но до текстов выступлений вождей дойти не успел, заскучавшая супруга проявила недюжинную настойчивость и буквально вырвала из моих рук образчик советского полиграфического искусства. Думал, прямо у кассы топтать начнет, но Катя показала себя очень культурной девушкой. Не поленилась дойти до угла, и под тихие смешки очереди торжественно запихала «Известия» в зеленый ящик урны.
Впрочем, и без подробностей все было более-менее понятно.
Во-первых, в СССР вводили двухуровневую банковскую систему. С первого января тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года вместо единого Госбанка собирались создать один главный Центробанк и к нему более десятка отраслевых банков поменьше. Типа Стройбанка, Автобанка, Легмашбанка, Желдорбанка, Агробанка… Судя по всему, так сделают для всех основных министерств, к примеру, не забудут про Электронбанк для МЭПа. При этом Банк трудовых сбережений и кредитования населения СССР и Внешэкономбанк оставят как есть.
Все это не просто так. Для правильного хозрасчета с первого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года прямое финансирование сохранится только в пределах отраслевых финансовых учреждений, а вот Центробанк будет выделять средства своим нижнеуровневым подразделениям только в виде процентных банковских кредитов с минимальной ставкой в два процента, причем под залог товарно-материальных ценностей или продукции. Ну и, естественно, замыкать на себе все межбанковские расчеты.
Честно говоря, не совсем понял, зачем все это было затеяно, явно чувствовалось какое-то движение в сторону конкуренции и капитализма хотя бы на уровне министерств, что не могло не радовать. Но оставалось совершенно непонятным, по каким признакам прямое финансирование можно отличить от кривого. О работе бухгалтерии мне сильно задумываться не приходилось, только подписывал пачками документы. Понятно, что так делать небезопасно для здоровья, но… Осторожные расспросы показали, что среди советских директоров это совершенно обычная практика. Причем даже законодательство это учитывало, и уголовная ответственность главбуха была далеко не игрушечной. Пробовал читать учебники экономики – вроде почти все, как в будущем. И слова похожие, а результат параллельный или вообще ортогональный.
Во-вторых, готовилась корректировка масштаба цен, тарифов и стоимости фондов. Заявленная цель – приведение этого беспокойного хозяйства к новому сбалансированному уровню. Но не так, как при Гайдаре в моем тысяча девятьсот девяносто втором, а с простым пересчетом соотношений при сохранении прежней общей суммы. Обещали, что продукты питания незначительно подорожают, хозтовары и одежда, наоборот, подешевеют. Прикрывались интересами работников сельского хозяйства, которым Советская власть ранее, мягко говоря, недоплачивала. Впрочем, последнее я уже вывел сам, напрямую ничего подобного не писали.
При этом про социальную справедливость тут никто забывать даже и не думал. Наоборот, для защиты особо малообеспеченных минимальный размер заработной платы рабочих и служащих всех отраслей народного хозяйства с первого января тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года обещали поднять до шестидесяти рублей в месяц. И по мере осуществления реформы планировали повысить до восьмидесяти.
Однако сколько я ни пытался высмотреть в длинном перечне пунктов признаки рыночного формирования цены – не нашел даже намека. Вроде и реформа, но явно декоративная, дефицитов от нее меньше никак не станет. Так что вообще не понятно, зачем я старался, писал записки Шелепину и всей его озабоченной коммунизмом компании.
В-третьих, очень много писалось о хозрасчете. Как он будет достигаться, куда и какие фонды можно тратить, проценты и прочее. При беглом прочтении понять совершенно ничего не смог, и родилось подозрение, что не поможет даже изучение постановлений с карандашом в руках. Местную перевернутую экономику пришлось бы постигать со школьных учебников и базовых понятий. Может быть, я зря манкировал это дело, надеясь на скорое внедрение рыночных отношений. С другой стороны, и черт бы с ним. На свою работу времени хватило бы.
В конце списка таилось самое интересное. Утверждался новый порядок работы частных предприятий. Как я понял, из законодательной базы и прочих конституций кооперативы и артели выкорчевать тут еще не успели. Так что все подавалось без малейшего потрясения устоев, под соусом упрощения регистрации и введения единой системы патентов. Стоимость последних оказалась весьма немалой, особенно на торговлю и общепит – триста рублей в квартал. Видимо, собирались содрать с людей не менее половины дохода, так что не уверен, что найдется много желающих ввязаться в подобные авантюры.
При этом количество «наброшенных» на частника ограничений поражало воображение. К примеру, не допускалось никаких наемных работников. Если не индивидуал – то пожалте в кооператив или артель, все по-честному, с председателем и пайщиками. Причем сколько людей занято – столько и патентов нужно приобрести. Система должна была действовать даже для колхозов, но лишь со следующей пятилетки, или с тысяча девятьсот семьдесят первого года. Закупать что-то на госпредприятиях для перепродажи попросту запретили. Государственную продукцию по-прежнему надлежало реализовывать только в госторговле и «без признаков спекуляции». В смысле купить материю в магазине, сшить штаны и продать – можно. А вот приобрести штаны, пришить «лейбак» и толкнуть вдвое дороже – нет, вполне сможешь закончить сроком. Не совсем понятно, как тут собирались определять грань в глубине промышленной переработки, но думаю, при самом гуманном суде в мире особо не забалуешь.
Из положительного – уже в новом году колхозы получили право самостоятельно реализовывать произведенную сверх плана продукцию. Однако обычные предприятия, как и совхозы, такой привилегии оказались лишены начисто. И еще для обслуживания этого сектора экономики расщедрились на специальный Кооперативный банк. Более того, все расчеты между субъектами, в смысле кооперативами и ЧП, планировали вести исключительно в безналичном виде через этот банк либо его номерными чеками. Сомнительное удобство, нечего сказать, историю движения каждого рубля при желании можно рассмотреть под микроскопом.
Как итог – опять получился маленький костыль-подпорка. Может, конечно, кафешек на улицах прибавится. И кооперативных продмагов станет не один на весь М-град, а десяток. Вдобавок скорняки, швеи да всякие камне-и древорезы матрешек вылезут из подполья. Не маленькое подспорье, попробуй найди хорошего спеца без рекламы, да еще если они шугаются при каждом громком слове. Однако заметного экономического эффекта от таких «великих реформ» и близко не увидишь.
Видно, я зря так много рассказывал Шелепину с Косыгиным про ужасы шоковой терапии девяностых годов. Они решили подстраховаться и рубить хвост коммунизму еще медленнее, настоящими нанокусочками. По мне, пустая затея – «раньше сядешь, раньше выйдешь». В смысле результат-то все равно один и тот же получится. Разве что хватит сил у предупрежденных вождей СССР от распада спасти и не дать тупо разворовать госсобственность. И стартанет обновленная Россия, или там Советская Федерация, не из глубокой жо… ямы, а с заранее подготовленной позиции. По крайней мере, не хуже Китая. Одно плохо – что такими темпами, как сейчас, они будут как раз до тысяча девятьсот восемьдесят пятого частные предприятия разрешать и свободные экономические зоны вводить. А без капитализма и свободы слова не видать мне Интернета как своих ушей. И это, между прочим, реально начинает пугать.
Но соваться со своими идеями – ищите другого дурака. Пробовал уже, еще прошлой осенью. У Шелепина было настроение хорошее, что-то особо интересное я ему откопал в завалах спама про финансовый кризис две тысячи восьмого года. Вот и рискнул:
– Александр Николаевич, а почему сейчас не дают участков под сады или дачи? В восьмидесятых у моих родителей было соток пятнадцать, домик построили…
– Дурость! Не от большого ума такое разрешили, – попробовал по-быстрому отмахнуться Шелепин. Но, видя мой недоумевающий взгляд, недовольно продолжил: – У тебя Федор сейчас самый ценный специалист? Так вот смотри, что, если ему нарезать десяток соток на каком-нибудь совхозном поле?
– Как что? – удивился я. – Построит домик, будет летом отдыхать, заодно картошку там, помидоры вырастит на зиму. У нас писали, что смена вида деятельности полезна для здоровья.
– Эх! – Шелепин брезгливо скривил губы. – Чему вас только учат в будущем! Ну подумай! – Он постучал по голове пальцами. – В первую очередь Федор пойдет искать доски, кирпич, гвозди всякие. Потом после работы даже на пять минут не задержится, о новой ЭВМ перед сном не задумается…
– Стройматериалов тут в магазине не купить. – В моей голове начала формироваться тень понимания, и она не осталась незамеченной. – Значит…
– Именно! Сопрет у тебя же в НИИ!
Я хотел возразить, но Шелепин продолжил:
– Хотя Федор, конечно, у тебя выпросит, не откажешь в мелочи ценному кадру. А вот техники – точно стащат. Или купят где-нибудь ворованное, что ничуть не лучше. В итоге экономике большой ущерб, у нас на стройки народного хозяйства постоянно ресурсов не хватает!
– Так ведь за границу все равно не утащат. – Мне в голову пришел анекдот брежневских времен. – В смысле так он и продуктов меньше будет покупать, значит, по идее, можно меньше фабрик и хранилищ строить.
Теперь Александр Николаевич смотрел на меня уже с большим интересом. Но отнюдь не в хорошем смысле. Скорее, я оказался малость тупее, чем он ожидал. Начал бояться, что шеф просто отвернется, типа «отстань, дурак», однако Шелепин все же продолжил:
– Знаешь, я постоянно забываю, что ты из другого мира. Думаешь, что Федор будет в саду отдыхать? Ну там чуть лопатой потыкал землю, и опять на веранде с чаем-вареньем можно валяться, новые схемы для тебя придумывать под пение птиц?
– Разумеется! – Я пытался понять, куда клонит Александр Николаевич. – У родителей, ну в смысле в две тысячи десятом году, есть маленькая тепличка, пяток яблонь, смородина. Так поесть вполне хватает, а времени занимает совсем чуть-чуть.
– И сколько помидор собираете? – В голосе Шелепина сквозило неприкрытое ехидство. – А яблок, в мешках?
– Да ведра два-три бывает…
– И сколько семья у вас за зиму съедает? Раз в десять больше, наверное? Да еще не только помидоры с яблоками? Бананы, да? Апельсины, мандарины, лимоны?! Ананасы с рябчиками?
Александр Николаевич уже откровенно смеялся. И похоже, было над чем. Садоводство моих родителей действительно оставалось забавой, практически никак не влиявшей на реальное потребление продуктов. Хотя в шальные девяностые, помню, отец поднял «на лопату» на заброшенном участке каких-то дальних родственников кусок целины в десяток соток, и несколько лет мы туда исправно ездили вкалывать «на картошке». А потом ели урожай весь год, совсем как Катя в Н-Петровске, жареным, вареным и пареным. Хорошо, машина была, и не приходилось все барахло таскать по электричкам. Но как только доход стабилизировался, возня на полях была немедленно прекращена. Уж очень невыгодно получалось в конечном итоге.
– Пойми, Петр, земледелие – это никакой не отдых, а тяжелая работа. Чуда не произойдет – или Федор ничего толкового не вырастит, или он будет у тебя в НИИ отдыхать в перерывах между поездками в свой сад. Кстати! – Шелепин наставительно воздел указательный палец. – У нас на заводах половина рабочих из крестьян только-только вышла, они до земли жадные, да и наголодались в войну.
– Так в чем проблема тогда, раз привычные?
– Тьфу! – раздраженно сплюнул Александр Николаевич. – Хочешь получить к себе троих колхозников вместо одного разработчика электроники? Так это легко устроить!
– Но в будущем многие знаменитые люди кучу времени и сил станут посвящать своим хобби! – Я сделал последнюю попытку возразить. – Цветы выращивают или лошадей разводят.
– С жиру бесятся, – окончательно отрезал Александр Николаевич со злостью. – Ваши капиталисты, или даже квалифицированные специалисты, могут себе позволить такую роскошь. Но сейчас у СССР нет возможности так бессмысленно разбрасываться ресурсами! Нам приходится слишком многим жертвовать ради будущего. Советские специалисты просто обязаны работать с максимальной отдачей и не отвлекаться на картошку с помидорами.
Мне оставалось только согласиться, прикусив губу на следующем вопросе. Тем более что я сам понял, «почему нельзя дать землю только крестьянам». Ведь удержать их после этого в колхозе, совхозе или на заводе можно будет только пулеметами. Близкую и желанную Шелепину идею коммунизма они видели исключительно в гробу и белых тапочках. Причем о производительности труда, вернее, ее полном отсутствии у мелкого земледельца я знал еще из школьных учебников. Себя такой единоличник прокормит, а вот индустриальную страну – никогда.
Кроме того, недавно я сам был в подобной ситуации и вполне понял, о чем упорно не хочет говорить вслух товарищ Шелепин. Работал у меня сотрудник с самого открытия фирмы, друг, можно сказать. Звезд с неба не хватал, но руки и голова на месте, всегда прикроет и поможет. Зарабатывал он более чем неплохо, под сотню килорублей в иной месяц выходило. Ну и прибыли фирме приносил изрядно, разумеется. Но вот завел он себе хобби – аквариумных рыбок разводить. Компрессоры, корма, водоросли, лампы… Даже в офис припер стеклянный ящик с водой, поставил на подоконник себе за спину. А уж что дома устроил, подумать страшно.
Сначала я только посмеивался, а потом смотрю – неинтересно ему работать стало. Вроде и особо придраться не к чему, приходит вовремя, слова умные говорит. А вот выработка упала раза в три, жалобы от клиентов пошли, тут небрежно, там сроки сорвал. Попробовал денег прибавить, расшевелить – ничего не вышло. Сказал, на рыбок хватает, и ладно. С женой развелся, хорошо, детей не успели завести. Как бы ни было обидно, но пришлось с ним прощаться. Но мне-то просто, хоть не сразу, другого сотрудника подобрал в команду, помоложе да пожаднее. А вождям СССР что делать?! Вся страна – их фирма. Вот и закручивают гайки со всех сторон, со словами «ну киска, ну еще чуть-чуть» выжимают полезный продукт из народа, как научились при Сталине да Хрущеве.
Хотя надо признать, шелепинская постановка земельного вопроса меня все же удивила. Привык, что в две тысячи десятом году земли можно купить хоть десяток гектаров и вообще забыть дорогу в магазины. Типа как Стерлигов, жить на всем своем. Вот только желающих идти на такие подвиги можно пересчитать по пальцам, и никому до них нет дела. Продукты выгоднее покупать в магазинах, а в свободное от основной работы время – нормально отдыхать. Садоводческие изыски остались только тем, кому это реально нравится, пенсионерам или совсем уж малообеспеченным людям без нормальной специальности.
В общем, охоту выяснять, «почему сделано так, а не иначе», я тогда отбил крепко. Не было у меня настоящего государственного мышления в текущей реальности. И это еще хорошо, что повод оказался не слишком провокационный, а вождь в хорошем настроении. Как там в анекдоте про доброту Ленина: «А ведь мог бы и полоснуть!»…
Тем временем у крошечного, забранного решеткой окошечка билетной кассы, к которому мы подошли, возможность спокойно подумать закончилась. Машинально протянул рубль:
– Два на ближайший.
Тетка посмотрела в какой-то невидимый мне список, при помощи линейки оторвала пару напечатанных на синей бумаге билетов, небрежно вписала ручкой места и время. Кинула в прорезь вместе с сорока копейками сдачи. И добавила многозначительно:
– Журнал уже идет!
Ура! Не великая беда пробраться в темноте до своих мест по ногам зрителей. Так что нам с Катей повезло, явно наткнулись на билетную заначку, которую ушлая тетка до последнего берегла для своих. Наверняка и места будут удачные, в центре зала, да еще на каком-нибудь неожиданно высоком ряду. Тем более о чем никогда не жалел, так это о пропущенной рекламной вставке. Всего отличия от будущего – вместо коммерческой рекламы пихают политическую.
Просмотр «Разини» прошел просто шикарно. Нет, кресла тут, конечно, неудобные, узкие и жесткие, звук отвратительный, пленка вообще рвалась пару раз. Но, черт возьми, ни одного барана с попкорном! И людям, даже детям, в голову не приходит делиться друг с другом циничными впечатлениями по ходу фильма. Наоборот, они реально сопереживают в унисон сюжету! Эмоциональное поле, или как его еще назвать, можно буквально ощущать кожей! Не думал, что такое удовольствие можно получить от старой французской комедии с Бурвилем и Луи де Фюнесом. Да и Катя осталась очень довольна, она не была в кино уже года три. Придется выбираться почаще, чего не сделаешь ради любимой… И в Москву, слишком редко в М-град завозят что-то на самом деле приличное.
Телевизор «Вальс», сделанный на ленинградском Заводе имени Козицкого, починили даже раньше, чем обещали. Всего-то месяца два потребовалось телемастерской, зря только приемщик меня пугал. Так что волей-неволей пришлось приобщаться к советской культуре «голубого экрана». Впрочем, быстро выяснилось, что лучше такое слабое подобие Интернета, чем вообще ничего. Особенно во время супружеской нетрудоспособности Кати.
Тем более тут до телезависимости будущего еще как до Луны пешком. Во-первых, передач попросту мало. По будним дням вещание первого канала начиналось в лучшем случае с одиннадцати, заканчивалось около двадцати двух. Плюс перерыв с тринадцати до восемнадцати часов. Пару дней на неделе утреннего блока не ставили вообще. По выходным телевизионщики явно любили поспать, и экран начинал показывать осмысленную картинку не ранее полудня, а прекращалось это счастье задолго до полуночи. Второй канал с утра работать даже не пробовал. Третий, московский, в М-граде не принимался вообще.
Во-вторых, интересных и универсальных тайм-киллеров еще не придумали. Без содрогания можно было пару раз в неделю смотреть художественные фильмы. Новости проходили исключительно правильно и в тягуче-медленном темпе, как будто были рассчитаны на изучающих русский язык гастарбайтеров. В две тысячи десятом году за две-три минуты выдавали информации больше, чем за весь пятнадцатиминутный блок «Последних известий» шестьдесят пятого года.
Представленные в изобилии концерты меня не интересовали совсем, точно как и странные двадцатиминутные зарисовки сельской, военной или производственной жизни на фоне партийных успехов. Их, судя по всему, впихивали в трансляцию от недостатка контента, а также чтобы хоть как-то закрыть лакуны и состыковать сюжеты.
Еще во времена «отпуска», как мы с Катей называли время, проведенное на даче Шелепина, я понял, что видеомагнитофонов для телевидения в СССР придумать не успели. Разработчики только обещали вот-вот запустить в производство свой «первый блин». Поэтому никакой гибкости в сетке вещания не было, передачи от начала до конца монтировали на кинопленке или пускали вживую прямо с телекамеры. Естественно, первое требовало немалого времени, второе – нешуточной подготовки и ответственности.
Однако после съезда по идеологическому головотяпству был нанесен мощный удар. Не иначе как с подачи Шелепина Гостелерадио получило колоссальную инъекцию разума и материальных ресурсов. Ходили слухи, что Месяцев, недолго думая, за сущие копейки купил в США сразу несколько упакованных студий фирмы Ampex под устаревшее черно-белое вещание и поставил их в Москве, Ленинграде и Свердловске.
Похоже, не зря в записках я рекомендовал покончить с попытками изобрести велосипед в общем и отечественные видеомагнитофоны в частности. В этой отрасли уже поздно пытаться утверждать свои технологии и стандарты. Будущее за цифровой записью, вот над ней и надо работать в полную силу. Кассетно-аналоговое поколение техники можно и нужно безболезненно пропустить. Следует работать на опережение, а не заниматься любимой в СССР дурью – гнаться за давно тронувшимся от перрона поездом.
Результат был буквально «на лицо». В июне зомбоящик в ареале обитания Центрального телевидения неожиданно начал работать с девяти ноль-ноль. А с первого августа – с шести, одновременно с исполнением гимна СССР по радио запускали запись оркестра по телевизору. Представляю, как сильно пришлось напрячься Гостелерадио с содержанием передач. Но Месяцев достойно справился с этой сложнейшей задачей.
Днем, в явном расчете на пенсионеров, в ход пошли театральные постановки, причем всякие «Гамлеты» и «Джульетты» получались на советской сцене удивительно недурно, если не обращать внимания на скудный и повторяющийся реквизит. Утренняя программа с подозрительно знакомым названием «Доброе утро, страна» постепенно превращалась в современное двухчасовое шоу со вставками наивных и простых музыкальных клипов, шуточных реприз, концертных выступлений, новостей, мультфильмов и вполне живых персонажей.
Особую популярность приобрели бытовые сценки – пяток-другой, собранный со всей страны. Для шестьдесят шестого года необычайно почетно и круто сказать: «Привет, страна!» – прямо от дойки коровы, сборки какого-нибудь станка или из-за руля двадцатисемитонного БелАЗ-540. Чуть быстрее выполни план, – и сможешь сам поздравить с экрана родственников и знакомых за отпущенные на это одну-две минуты. Очень действенно и поразительно откровенно – открытые улыбки, комичная непосредственность, легкие шутки и, как ни странно, никаких упоминаний партии Ленина.
Вторую программу облюбовал спорт. Чего только не показывали, даже городки. Для меня неинтересно, но сотрудники ради какого-то турнира умудрились скинуться на телевизор, протащили его в НИИ и смотрели тайком в рабочее время. Еще интереснее получилось с запущенной в кратчайшие сроки третьей программой. Тут явно пошли в дело мои советы про обучающие передачи. Физика, химия, математика, даже астрономия для старшеклассников и студентов заочных вузов шли практически без остановки, с утра до вечера. Жалкий паллиатив Сети будущего, но… Хоть кого-то это вырвет из темноты подъездов, по-быдляцки заплеванных шелухой от семечек.
Проколов и накладок при вещании много, но, судя по всему, это никого особо не заботит. Даже логика хромает на обе ноги, утренняя гимнастика, к примеру, чуть не месяц шла с девятнадцати тридцати. В самый прайм-тайм парочка гимнастов десяток минут махала руками и ногами с унылыми улыбками. Потом перестроились на утро и стали разнообразить свой арсенал всякими скакалками, турниками и обручами. Причем умудрились додуматься сделать это с переключением на знаменитых спортсменов, чтобы желающие могли выбрать что-то по душе.
Но все это не главное. Самое время вспомнить «Жертву телевидения» до сих пор почти неизвестного Высоцкого с его «Глядь – дома и Никсон и Жорж Помпиду!» – на экране начали появляться прямые трансляции важных политических событий. И стартовала эта традиция с августовского визита генерала де Голля.
Прямо с трапа самолета французскую делегацию сопровождали камеры. В новостях шла спрессованная нарезка событий, более того, была запущена передача «Международная панорама», в которой какой-то профессор МГИМО по фамилии Зорин, но с очевидно еврейским лицом, давал очень дельные комментарии событий. Тут уж мне пришлось «внезапно» обнаружить заныканный в НИИ телевизор и утащить его на недельку к себе в кабинет. Издержки времени – никаких «отложенных записей», а тем более youtube, еще не придумали, если прозевал трансляцию – придется ждать газет.
Собственно, только сейчас я узнал, что текущий визит французского лидера не первый в истории. Еще в сорок третьем Сталин и де Голль подписали в Кремле договор «О Союзе и военной помощи» сроком на двадцать лет, и вообще, если бы не позиция СССР, то при дележе немецкого пирога про Францию могли вообще забыть. А так – и при капитуляции кто-то от них подпись ставил, и оккупационную зону хоть и плохонькую, но отрезали. Вроде шикарная основа для долговременного сотрудничества, но с товарищем Хрущевым у них что-то не заладилось. Зато с Микояном, судя по трансляциям, общение шло великолепно. Что ни кадр – оба довольные, чисто коты у разбитой банки сметаны.
Есть от чего, де Голль хорошо подготовился для снижения напряженности времен провозглашения независимости в Алжире. Еще в шестьдесят третьем вывел из НАТО свой флот, в феврале шестьдесят шестого призвал распустить этот блок вообще. Кроме того, вывез из США восемьсот двадцать пять тонн золота в обмен на семьсот пятьдесят миллионов долларов. Теперь того же хотели Германия, Канада, Япония. А в Великобритании все оказалось совсем плохо, ее мировая империя разваливалась на лоскуты под напором национально-освободительных революций. Запасов желтого металла не было, курс фунта неустойчив, для его стабилизации еще пару лет назад взяли заем на три миллиарда долларов. Но это не помогло, и вот только что, в июле, их правительство объявило шестимесячный мораторий на рост зарплат, цен и дивидендов, а также сообщило о введении валютного контроля. Товарищ Зорин аж глаза прищуривал в телекамеру, когда рассказывал обо всех этих скандалах между странами мирового империализма.
Помотались зарубежные гости по стране знатно, и телевизионщики постарались не отставать. Иногда получалось вполне зачетно – к примеру, мотоциклетный кортеж в Новосибирске, тридцать гаишников верхом на «Уралах», творили настоящие чудеса на дороге вокруг генеральского лимузина. Но это был лишь один из фрагментов путешествия по Советскому Союзу. За неделю – Ленинград, Киев, Волгоград, Свердловск. Настоящий марафон, в день по два-три объекта. Я бы от такого темпа с ног свалился, а эти привычные, бодрячком, в камеры постоянно улыбались. К моему удивлению, не постеснялись показать по ЦТ посещение могилы Сталина и даже вытащить архивные записи его похорон в Мавзолее. Но настоящий шок и трепет вызвал репортаж с Байконура. Причем не только у меня – реально вздрогнул весь мир.
На глазах французского премьер-министра, многочисленной делегации и телекамер была продемонстрирована работа двух тяжелых ракетных дивизионов. В течение двух часов из шахт в небо на почти невидимых столбах гептилового огня ушли шесть тяжелых ракет Р-16, способных нести шестимегатонные термоядерные боеголовки в любую точку земного шара. Тут же, на прилично оформленных плакатах, военные специалисты разъясняли всем желающим, что значит шесть мегатонн для среднего европейского города, а заодно – сколько подобных боеголовок имеется у США.
Не знаю, как руководители СССР решились на такой откровенный демарш. Видимо, на самом деле верили, что оборудование сработает без сбоев. Но на технике дело не закончилось. Прямо в пристартовом городке, менее чем в десятке километров от боевых позиций, организовали что-то вроде митинга. После первого вала поздравлений слово взял Микоян, говорил он без бумажки, легко и непринужденно… По советским меркам. Если перевести его получасовую речь в привычный для две тысячи десятого года формат, то получилось бы примерно следующее:
Только что все присутствующие на полигоне, а также многочисленные телезрители видели демонстрацию мощнейшего оружия, которое наши Коммунистическая партия и советский народ вручили вооруженным силам Советского Союза. Это огромная сила, способная нанести сокрушительное поражение любому агрессору, где бы он ни находился. Но одновременно огромная ответственность! Если одна такая ракета способна сжечь дотла крупный город, то тысячи или десятки тысяч могут уничтожить целые страны и даже отбросить всю человеческую цивилизацию обратно в каменный век.
В таких условиях мировая война становится самоубийственным безумием. Вполне достаточно иметь возможность уничтожить мир один раз. Поэтому Коммунистическая партия и правительство СССР готовы сделать самое страшное для развернувших бешеную гонку вооружений милитаристов – а именно лишить их соперника. В знак своих добрососедских намерений дружить с народом Франции и лично господином де Голлем, провозгласившим принцип «силы устрашения» еще в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, Советский Союз прямо с настоящего момента сворачивает производство новых ядерных боеприпасов, разумеется не прекращая совершенствовать и модифицировать уже существующие боеголовки и средства доставки.
Военная доктрина теперь формулировалась коротко и недвусмысленно: «СССР оставляет за собой право на применение ядерного оружия в ответ на использование против него или его союзников ядерного и других видов оружия массового уничтожения, в ответ на крупномасштабную агрессию с применением обычного оружия в критических для национальной безопасности ситуациях».
Но и это еще не все. СССР всегда последовательно выступал за разрядку в Европе и готов был первым сделать новые шаги в этом направлении. А именно, перевести Западную группу войск с «повышенной» боевой готовности на «постоянную». Причем с таким подтекстом, что это приходилось считать значительным и чрезвычайно важным изменением. Как я выяснил позже – по сути это означало разгрузку боевой техники от окснаренных боеприпасов, сливание топлива, отключение аккумуляторных батарей и тому подобное. С трудом представил, какие колоссальные средства шли в СССР в моей истории на многолетнюю поддержку целых армий в практически предбоевом состоянии.
Дальше пошли намеки на необходимость ответных шагов западных стран, готовность к более глубокому и конструктивному сотрудничеству, и вообще, звучало много призывов бороться за паритет, основанный на взаимном доверии и контроле.
С ответным словом выступил мсье Шарль, огромный широкоплечий старикан в старомодном двубортном пиджаке. Он возвышался над своими спутниками на целую голову. Причем совершенно лысую и снабженную мясистыми растопыренными ушами. Слегка ошарашенный масштабом советских предложений, он начал просто: «Оказывается, мы ломимся в давно открытые двери!» И продолжил вполне предсказуемо – дальше шли благодарности и обещания. Добрались и до конкретики – де Голль заявил, что немедленно выводит французские войска из структур НАТО, так как это реально укрепит мир, а также призвал всех участников этого военного блока следовать своему примеру и «решать проблемы Европы в европейских рамках». С легко заметным подтекстом – СССР ракетные шахты строит совсем не зря, а шесть мегатонн – это почти тысяча квадратных километров выжженной земли.
После чего премьер-министр перешел к делам коммерческим. Дескать, уж если собрались на космодроме, надо развивать вместе мирный космос. И прямо в лоб задал вопрос – как насчет совместного использования космодрома Куру, что во Французской Гвиане. Вывод грузов в космос нужен многим странам, а килограмм полезной массы на орбите при запуске с экватора обходится раза в полтора-два дешевле.
Тут уже вышел к микрофону не слишком смущенный Шелепин, похоже, этот спектакль был обговорен заранее. И закатил на полчасика речугу о перспективах международных отношений в области межпланетных исследований, связи, прогнозирования погоды и прочих «мелочей». Однако про GPS-ГЛОНАСС – даже не намекнул. Хотя я предупреждал Александра Николаевича, что первый спутник по программе GPS в США выведут еще до 1975 года, а проект подобного уровня СССР все равно не потянет без кооперации хотя бы с европейцами. Не иначе, будут точить навигацию на свои, чисто военные цели и загубят систему, как в моей истории.
Впрочем, журналисты и без того начали мельтешить как сумасшедшие. Если в этом времени принято делать пресс-конференции, то мне даже жалко руководителей. Щелкоперы замучают до полусмерти! Далее пошли рассказы шишек поменьше, досматривать не стал. Работы вал, на следующий день запланирован визит де Голля в МЭП, на устроенную там презентацию копии двигателя RAVчика и макетов будущего автомобиля. Без моего участия не обойдется, да и посмотреть на это шоу живьем интересно. Естественно, где-то на заднем плане технической подтанцовки, по возможности никому не показываясь на глаза. Но если что пойдет не по плану – моя задача аккуратно подать записочку с ценным советом.
Все утро промаялись дурью в ожидании, только к обеду кто-то из свиты вождей соизволил сообщить о переносе визита на следующий день. Впрочем, слухи пришли куда раньше – после «Байконурского прорыва» принимающая сторона устроила грандиозный банкет, на котором все делегаты тривиально перепились. Поэтому срочно устроили выходной, а чтобы никто не видел опухших морд – вывезли всех в лес стрелять по кабанам.
…Вообще, с тойотовским двигателем 3S-FE тут возились уже почти год. Все-таки промышленность СССР шестьдесят шестого года катастрофически отставала от японского машиностроения начала восьмидесятых. Чем дальше, тем больше выплывало проблем. К примеру, самая мелочь, типа отсутствия в стране «гражданской» маслобензотермостойкой изоляции с повышенной сопротивляемостью к изгибам. По качеству с ширпотребом начала восьмидесятых могла сравниться только фторопластовая оболочка, которая тут использовалась в самолето– и ракетостроении. Для экспериментального агрегата она вполне могла сгодиться, но для серии – верный путь к разорению.
В моем будущем это решалось простейшим способом – покупкой заграничных комплектующих. Много ли их будет в цене автомобиля? Но у местных полностью ортогональное понимание задачи. Проблема была мгновенно эскалирована до уровня соответствующего отдела ЦК КПСС, как же так, оказывается, провода даже в пластике могут получиться по-настоящему гибкими! Этот научный прорыв должен быть известен партии! Хорошо хоть, что у проклятых империалистов на самом деле уже существовали подходящие материалы. И сразу после испытания предоставленных образцов начались переговоры о покупке станков и технологий, строительстве нового завода и прочих долгоиграющих проектах.
С металлами ничуть не лучше. С головкой блока и поршнями все еще мучились. Вроде бы все как у японцев, но по термостойкости советское недотягивало процентов на двадцать, хоть тресни. Но тут все же прогресс имелся.
А вот с поршневыми кольцами не повезло. Соответствующее немецкое производство, заводы Goetze, в тысяча девятьсот сорок пятом были отданы французским оккупационным властям, и то практически в руинах. Получилось, что изготовителей нужной номенклатуры в СССР много, к примеру, заводы Клинцовский, «Одесский второй пятилетки», Макинский, он же «Автотрактордеталь», Лебединский. Вот только они представляли собой натуральные сараи времен индустриализации и способны были делать продукцию только для танков, тепловозов и комбайнов. Для «Москвичей» и «Волг» – уже на самом пределе. Сакити Тоёда при виде такого качества наверняка сделал бы себе харакири.
Дело оказалось совсем не простым. Это раньше я думал, что поршневое кольцо можно нарезать из чугунной трубы. В реальности отливка изначально имеет эллиптическую форму, обеспечивающую эпюру радиальных напряжений. Токарная обработка по копиру должна быть очень точной. А контроль брака – почти как при изготовлении микросхем, в четыре этапа, по высоте, тангенциальному усилию, тепловому зазору, радиальной толщине, только потом – диаметру.
Даже проценты брака вполне «процессорные»! Если в переплавку пойдет двадцать пять процентов – это праздник коллективу и ордена руководству. Очень неплохо, если выход годной продукции около пятидесяти процентов. Но в реале – обычно «в мусор» вылетает более восьмидесяти процентов. Так что и тут дело шло к закупке победителями полного производства у побежденных. Но пока начальники не могли определиться между успевшим встать на ноги немецким Goetze и молодым японским Riken. Надеюсь, что моя записка Шелепину о блестящем будущем автопрома Страны восходящего солнца будет принята во внимание, и в конкурсе победит последний.
Но самая большая засада подкараулила в инжекторе. Моя первоначальная идея о легкости замены высокотехнологичного впрыска на карбюратор оказалась, мягко говоря, не слишком здравой. Существующие конструкции для подготовки горючей смеси – попросту хлам, который задушит превосходный двигатель. Аэродинамику подобных аппаратов считать в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году никто не умел и даже не пытался. Ученые при упоминании теории поведения аэрозолей в разных температурных режимах смотрели на меня как на блаженного.
Механический одноточечный впрыск в советской технике, как оказалось, уже использовали. В самолетах аж с тридцатых годов, а как раз в настоящее время, параллельно с нами, инженеры ЦНИИТА в сотрудничестве с уфимским моторным заводом пытались смонтировать свой инжектор на несколько серийных «Волг» ГАЗ-21. Предлагали сотрудничество, однако пришлось настоять на отказе, вернее, оставить этот вариант на самый крайний случай. Что-то не помнил я в своей истории удачных инжекторов советской разработки, наоборот, карбюраторы ставили на ВАЗы даже в двадцать первом веке. Так что чем меньше будет советских «улучшений» в нативной конструкции, тем больше шансов получить нормальный автомобиль.
Поэтому МЭП бился по максимуму, сразу за электронный многоточечный впрыск. За полгода специалисты сумели написать целую кучу диссертаций, а заодно «снять» алгоритм управления углом, моментом впрыска, объемом и составом смеси. Нет, прошивку из контроллера считать не удалось, пришлось провести тысячи измерений сигналов при различных режимах работы, целый НИИ вкалывал. Так что сейчас для имитации «поведения» маленькой коробочки бортового компьютера использовали небольшой шкафчик. Всего-то килограммов двести электроники и релюшек. А самодельных форсунок хватало лишь на несколько сотен часов работы.
Еще одной «фишкой» стал лямбда-зонд, он же датчик кислорода. Оказывается, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году это простое устройство никому не было известно, разработчики пытались обходиться датчиками давления. Инженеры чуть ли не кричали от восторга, когда разобрались, какие огромные преимущества дает сама возможность точного регулирования качества эмульсии. Хорошо еще, что я вовремя вспомнил про отравление лямбда-зондов тетраэтилсвинцом. Ну и специалисты сработали на удивление разумно, додумались провести исследования топлива и спросить, почему оригинальный бензин неэтилированный.
Но, несмотря на все трудности, двигатель уже работал, хоть и позвякивал цепью вместо зубчатого ремня. На кевлар, изобретенный в позапрошлом году в DuPont, пока надежды были нулевые. Промышленного производства и тем более продаж этого материала не имелось. Об оборудовании даже спрашивать в США смешно, отказ гарантирован. Говорили, отечественные ракетчики что-то подобное разработали, но у них все настолько секретно, что пока не нашлось подходов.
…После всех приготовлений и репетиций сама презентация прошла удивительно серо и буднично. Показ тарахтящего двигателя, рассказ о его параметрах, полноразмерный макет RAV-4 уже в металле и со стеклами, отдельно передняя и задняя подвески. Съемку ближних планов запретили, хорошо, что тут не имелось фотоаппаратов в сотовых телефонах.
Однако было отчетливо заметно – всерьез советское автомобилестроение никто из французов не воспринял. Скорее всего, во всей немалой делегации не нашлось ни одного специалиста, способного вникнуть в технические нюансы. Дизайн, который даже в две тысячи десятом выглядел вполне актуально, не вызвал даже обсуждений. Чертовы лягушатники из вежливости покивали, позадавали вопросы типа «Ouais? Vraiment?» и постарались поскорее закончить уже привычный мини-митинг. Намеки товарища Воронова не помогли, никаких предложений по совместной работе со стороны зарубежных гостей не прозвучало.
Так что обидели меня господин де Голль и его камарилья, прямо за живое хватанули. Ладно, не нашлось техников, бывает. Но никак не ожидал от европейцев такой поразительной эстетической близорукости, думал, что они только в двадцать первом веке перестали быть «культурным форпостом цивилизации». Оказывается, в шестидесятых процесс уже шел вовсю, вот только радоваться этому мне не хотелось.

В сборке действующего образца силами МЭПа я уже почти не сомневался. Подгонку напильником никто не отменял, более того, в СССР выросло целое поколение уникальных мастеров этого дела. Но совершенно не представлял, как поднимать серийное производство RAV-4 без помощи заграничных фирм. Покупку целого завода можно было не предлагать, с итальянцами уже все давно решили, лимиты на кредиты оказались исчерпаны. Переговорщики небось и откаты успели потратить. Строить еще один автогигант своими силами – полная утопия. Оставался путь модернизации. Причем Горьковский автозавод никто «на поругание» не отдал бы, партийный функционер без «Волги» как российский чиновник без Ipad. И «Москвич» пока был вполне актуален, даже на экспорт шел в немалых количествах. Придется опять думать и писать предложения Шелепину.

Глава 7
Гонка на золотых тельцах

Достаточно хоть раз побывать на море, и никакой холод московской зимы не заставит забыть бескрайнюю сверкающую под солнцем синеву, открывающуюся с высокого крымского берега, крепкий напор теплого ветра с непонятным, чуждым жителю большого города привкусом. А какое блаженство снова, как год назад, вбежать по отсыпанному поверх гальки и камней золотистому песку в мягкий, чуть солоноватый прибой. Несколькими большими прыжками преодолеть мелководье, рухнуть в невысокую волну. Резкими гребками отплыть на десяток метров и уже оттуда, с безопасной глубины, весело смеяться над осторожными, неуклюжими шагами еще не загоревшей супруги по жалящим ноги камешкам. До тех пор, пока она не доплывет со страшной местью – щекоткой и щипками.
Первые дни в Крыму всегда великолепны. Можно бездумно лежать рядом с женой на удобном плетеном кресле из ротанга, благо поощряемый генсеком Внешторг за последние полгода забил подобной мебелью не только госдачи, но и обычные магазины. Рядом на столике целая куча фруктов, от уже подсохшей клубники до первого винограда. И разумеется, в ведерке с неторопливо тающим льдом едва початая бутылка белого вина. Кислятина, в сущности, но пить пиво супруга запрещает наотрез. Если настаивать – больно тычет кулачком в начавший предательски выдаваться пивной животик.
В общем, жизнь прекрасна! Но ближе к концу недели Александр Николаевич откровенно заскучал. Из развлечений в основном книги да разговоры. Хрущев в таких случаях частенько брал надувной матрас и прямо на нем заплывал на обычный городской пляж. Охрана бессильно наблюдала с катера, как лидер огромной страны с удовольствием общается с народом по-простому, не стесняясь лысины, изрядного живота и простых сатиновых трусов. Косыгин, наоборот, любит одиночество и пешеходные прогулки, хотя Семичастный говорил, что последнее время премьера не раз замечали на окрестных тропах в компании с Микояном. Леонид Ильич вообще предпочитает охоту и рыбалку, поэтому все чаще проводит отпуск на Кавказе.
Даже хорошее надоедает. Уже не тянет в объятия теплого моря, не бодрят соленые брызги при гонке на катере, без дела висит на ножке пляжного зонта шикарная итальянская маска. Нечего особо разглядывать в глубине Черного моря. Осталось только загорать да лениво просматривать газеты и отчеты цекашных аналитиков. Пора, уже пора в Москву, в свой прохладный кабинет, к кучам неотложных дел. Но…
– Саш, ну чего ты все шуршишь газетами да листочками? Опять ящик макулатуры на пляж притащил. – Вера Борисовна помахала заломленным посередине томиком «Гроссмейстерского бала» Штемлера. – Возьми книжку, расслабься, вылези наконец из-под зонтика. Загори по-человечески, живот же белый совсем.
– Ох, надоело мне отдыхать. – Шелепин недовольно откинулся на спинку кресла. – Может, пораньше домой рванем, а?
– Ты серьезно?! – Жена чуть не выронила книгу из рук. – Что-то случилось в ЦК?!
– Успокойся, Веруся, что ты! – успокоил Александр Николаевич. – Все нормально. Просто де Голль у меня из головы не выходит.
– Уходи, противный старикашка! – Вера Борисовна шутливо замахала рукой, как будто и правда кого-то отгоняла. – Ты же говорил, что визит прошел хорошо?
– В том-то и дело… – Шелепин прикрыл глаза, вспоминая. – Вот представь, сидим мы за длинным столом в Екатерининском зале, разговариваем. Много народу, наверное, человек сорок собралось. Шарль весь страшный такой, ну ты сама видела, но улыбается добродушно, по-дружески. И мельком в разговоре – ра-а-аз! Называет ГДР «советской марионеткой».
– Ему возразили?
– Разумеется, как иначе. Подробно разъяснили, что для нас ГДР независимое и суверенное государство.
– А он что?
– Только кивнул, совершенно не смутившись, будто сказал: «Да пожалуйста, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И дальше улыбается как ни в чем не бывало.
– То есть… – Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа, спустив темные очки на нос. – Ему просто безразлично или он нам настолько не верит?!
– Я никак не могу понять, что это означает. – Александр Николаевич почесал нос, с которого облезала отвыкшая от солнца кожа. – С одной стороны, может быть, это просто дань имперскому прошлому, ведь, что ни говори, в глубине души он мыслит категориями довоенного времени и наверняка мечтает вернуть те дни. Ну там колонии, негры всякие, они же сами совсем недавно из Северной Африки ушли да Индокитай забыть не успели. ГДР, конечно, не Алжир, но де Голль немцев едва терпит.
Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа. Практически не разбираясь в политике, она между тем давно научилась понимать многое по выражению его лица.
– Саша, ты ведь сам не веришь в такое простое объяснение. Думаешь, есть скрытый смысл?
– Да, черт возьми! Вернее сказать, нет именно в этих словах никакого глубокого подтекста, просто они хорошо показывают, что мы все время упускаем нечто важное в отношениях с Францией. Вот смотри. – Шелепин протянул жене подвернувшийся под руку номер France Soir – Крупный заголовок, пара фотографий, абзац про Байконур, дальше Андрей Громыко и Морис Кув де Мюрвиль подписывают соглашение о сотрудничестве. Еще немного красивых слов, и на этом все!!! – Шелепин зло зашвырнул газету обратно в кучу бумаг. – Хорошо хоть на первой странице, а не на четвертой, рядом с футболом.
– Ты говорил, что Президиум ЦК рассчитывает на серьезный прорыв в отношениях, чуть ли не две недели генерала со свитой по всему Советскому Союзу таскали.
– Именно! Но получили только никчемную бумажку с писанными вилами по воде общими соглашениями да прямую телефонную линию до Елисейского дворца. Ну и кучу улыбок, разумеется. – Шелепин машинально потянулся к бутылке.
«Мускат Осипенко» мягкой искрящейся струйкой практически бесшумно потек в бокалы. Вера Борисовна предпочитала тяжелые марочные сладкие вина, почти ликеры. Но пить выдержанное вино под палящим августовским солнцем Александр Николаевич отказался наотрез. Выбранное персоналом Чаира яркое, свежее полусухое оказалось удачным компромиссом.
– Держи. – Шелепин подал жене фужер. – Тут совсем недавно попала в подборке материалов статейка, надо будет поблагодарить за нее ребят из Международного отдела ЦК. Не поверишь, писали попы, ну в смысле иезуитская организация, «Руссиком» называется. Ее возглавляет князь Сергей Оболенский.
– Настоящий?!
– Пробу ставить некуда, племянник Льва Толстого. В тридцатые уехал прямо из Ясной Поляны, не успели в расход пустить. Впрочем, он к СССР очень хорошо относится.
– Ты меня прямо заинтриговал!
– Так вот, там считают коммунизм не идеологией, а новой гражданской религией. И мне почему-то кажется, де Голль вполне разделяет эту точку зрения.
– Вот как?! Совсем сбрендил «его сиятельство»! – Вера Борисовна не удержала улыбки. – Хотя некое сходство есть. – Она лукаво посмотрела на мужа. – Ты будешь ваше высокопреосвященство?
– Я протестую! Им жениться нельзя! – отшутился Шелепин. – И вообще, у меня ничего общего с Ришелье или там Мазарини. Даже бородки нет! И усов!
– Но, Саш, как это связано с отношениями между Францией и СССР?
– Если я правильно понял этого типа из Ватикана, они попросту ждут, когда у нас перемрут истинные религиозные фанатики. – Шелепин скептически посмотрел на свой незагоревший живот и добавил: – То есть товарищи типа меня. Последователи перебесятся и займутся нормальным делом на благо родины.
– Безумие какое! Да наша партия и так делает для Советского Союза все, что возможно!
– Это тебе так кажется. Похоже, что мы для них недостаточно прагматичны и последовательны. Вот почему де Голль так ничего определенного и не сказал про совместные предприятия, даже в космической отрасли, за которую они бьются сейчас.
– Да просто завидно старому козлу! Хочет все заслуги себе преписать!
– О! Даже не думай! – Шелепин остановил возмущающуюся жену. – Он прекрасный дипломат, умеет обходить острые углы. Смотришь, вроде согласился, а потом… Прямо в лоб получаешь: «В советско-французских отношениях все возможно».
– Это так называемый вежливый отказ?
– Немного лучше. Но, в общем, ты правильно поняла.
Шелепин выбрал из фруктовницы вьетнамскую новинку, карамболу, посмотрел на солнце через пятиконечную звезду отрезанного ломтика и с удовольствием отправил фрукт в рот. Продолжил, чуть похрустывая сочными гранями:
– Как будто мы для него нечто временное. Можно улыбаться, обмениваться подарками, через силу покупать-продавать, но при этом никаких долгосрочных проектов! При этом генерал здравый человек, он явно понимает, что Коммунистическую партию сейчас не сдвинуть никакой силой.
– Как будто мы недостойны чего-то, – задумчиво протянула Вера Борисовна. – Чем СССР так обидел Францию?!
– О! Как ты точно подметила! Вот только, наоборот, де Голль сам нам здорово обязан, после войны Сталин его буквально из задницы вытащил!
Шелепин долил вина в бокалы и после крупного глотка продолжил:
– Эх, послать бы его подальше. Петух чертов!
– Так в чем проблема? – удивилась жена. – Проживем без французов, пусть дальше своих лягушек едят.
– Не получится, и тому есть две причины. – Александр Николаевич сделал еще один жадный глоток. – Во-первых, многие могут посчитать это моей личной ошибкой, отступать будет поздно. Во-вторых, без прочных, многоплановых связей с Францией нет ни единого шанса на распад блока НАТО. Помнишь, Петр описал, чем это кончится в будущем?
– Ах вот оно что… Слушай, Саш, а может, его лично кто-то из русских обидел? Еще при царе? Или его родителей? – Вера Борисовна быстро прикинула возраст, загибая пальцы. – Ему же в нашу революцию двадцать семь лет было. Вот он сейчас и мечется, как змея в муравейнике, навстречу идти не хочет, а после помощи Сталина обидеть совесть не позволяет? В сорок четвертом-то де Голль свою шкуру спасал, не до высокой морали было.
– Хм! – Александр Николаевич отставил бокал и задумчиво посмотрел на жену. – Что-то в этом есть, у него, к сожалению, прекрасная память. Шарль между делом не постеснялся напомнить мне о долгах еще царской России. Вскользь, ненавязчиво… Похоже, что это в его сознании как-то связано… Даже больше!
Шелепин вдруг резко вскочил с лежака и, надевая на ходу шлепанцы, метнулся к лестнице, ведущей с пляжа на дачу.
– Ты куда?!
– Сейчас, минуту! – крикнул муж уже на бегу.
Вернулся он минут через сорок, жадно хватая воздух после полусотни ступеней быстрого спуска. Начал еще издали:
– Надо лифт поставить! Говорят, Брежнев уже себе заказал. Но это чепуха. Кажется, я нашел ключик к Франции!
– Да неужели?! А бегать-то зачем?
– Царские долги! Уверен, Франция с нами не будет иметь серьезных дел, пока мы не договоримся по вопросу обязательств Российской империи. Да что там, де Голля его же избиратели не поймут, порвут на лоскутки! – Александр Николаевич тяжело плюхнулся в кресло. – Я дозвонился до Громыко, узнал, спрашивал ли его де Голль про эти деньги во время визита.
– И что? – поторопила жена.
– Оказывается, это вообще старый и хорошо известный в узких кругах камень преткновения советско-французских отношений. Я тут что-то придумываю, голову ломаю, а все просто. Похоже, в МИДе реально хотели меня подставить, поэтому забыли проинформировать. Ничего, пороюсь в громыковских конюшнях, видать, кому-то там сильно захотелось поехать послом в Чад или Дагомею.
Шелепин приподнял бутылку, в ход пошли остатки вина. Разлив, он продолжил:
– В общем, на прошлой неделе Шарль этот вопрос вполне официально поднимал перед Микояном, за него как раз Андрею пришлось отдуваться. Потом еще Брежневу намекал, но тому повезло, удачно отшутился. Ну и меня он тоже пытал, причем прямо на байконурском банкете.
– Выходит, это для него было очень важно. Большая сумма?
– В том-то и дело, что невообразимо огромная! Не поверишь, что-то под десять тысяч тонн золота, миллиарды долларов. Сейчас СССР в год чуть более двухсот тонн этого металла добывает, так что смотри сама на масштаб проблемы.
– Ничего себе! – Вера Борисовна машинально взяла протянутый бокал. – Но мы же никогда не сможем все это отдать!
– Кроме того, я дозвонился по ВЧ до Петра Воронова, – перебил жену Александр Николаевич. – Он, чуть подумав, подтвердил, что в его будущем вопрос французских займов урегулировали в конце девяностых. Самая лучшая новость – отдали им очень мало, буквально несколько процентов от первоначальной суммы. Еще наш пришелец сильно извинялся, что забыл про это сразу упомянуть в своих записках.
– Хорошо все же, что ты его в психушку не закатал. Я что-то слышала про «царские долги», но думала, что проблема давно решена и забыта. – Вера Борисовна задумчиво разломила очередной абрикос, вытряхнула косточку и продолжила: – Но погоди, ты же сам недавно рассказывал о крупном прорыве в торговле с Великобританией. С США вроде неплохо получается. И в Италии собрались завод покупать…
– Англичане необыкновенно циничны. У них кризис, вот и продают нужные нам станки. Кривятся и презирают, но советское золото берут. И даже кредиты дают, хотя с трудом. Еще при Хрущеве насилу с какого-то их банка получили двадцать четыре миллиона фунтов в рассрочку на пятнадцать лет. Это всего-то полсотни тонн золота, и то Никита сие преподнес на Президиуме как крупное достижение дипломатии.
– Так, может быть, только у де Голля такие тараканы?
– Разумеется! – Шелепин рассмеялся. – Мне Громыко кратко рассказал, но история до крайности запутанная. Еще Ленин, когда капиталисты потребовали признания долгов, выставил ответный счет за интервенцию, вдвое больше. Также совершенно непонятно, кто, у кого и какую собственность реквизировал и от каких контрибуций отказался. Разобраться нереально, ну или точность будет «до тысячи тонн золота».
– А с другими странами что?
– Значительно лучше. С Германией, вернее, Веймарской республикой договорились еще в Рапалло, в двадцать втором, но там и особых проблем не было. По Англии и США в середине двадцатых тоже как-то утрясли. А французы больше всех царских облигаций купили, причем не само государство, а миллионы частных лиц, вот их правительство и уперлось рогом.
– Что теперь делать?
– Лучше всего было бы, конечно, обойти де Голля десятой дорогой. Даже не знаю, допустил ли похожую ошибку Брежнев в истории пришельца из будущего. Хотя точно известно – решить проблему у них получилось лишь спустя три десятилетия.
Шелепин задумчиво повертел в руках пустую бутылку. Посмотрел на лестницу, на высоту обрыва, и принялся неторопливо обдергивать ягоды с грозди винограда. Молчание затянулось, лишь через несколько минут Вера Борисовна не удержалась и задала вопрос:
– Как можно вернуть такую кучу золота? Да еще с процентами?
– Хор-р-роший вопрос! Хотя благодаря Петру мы знаем, что договориться можно, и на вполне терпимых условиях. Так что еще не поздно! Может быть, даже без золота обойдемся, например, будем следующие десять лет бесплатно возить французов на орбиту. Раза по два за год.
– Думаешь, согласятся?
– Почему бы и нет? В марте НАСА как раз заявило своему конгрессу, что стоимость программы «Аполлон» составит более двадцати миллиардов долларов. Если в золоте, то выйдет раза в два больше царского долга. Орбита, конечно, не Луна. Но суммы получаются сравнимыми, а перспективы для де Голля очень заманчивые.
Беседу прервало неожиданное появление официантки, за беседой незаметно пришло время идти на обед. Подавали пойманную Шелепиным черноморскую акулу, или катрана. Самая немудрящая снасть, спиннинг, миллиметровая леска, стальной поводок и кованый крючок… Но сколько андреналина, когда полчаса тянешь из голубой бездны в полсотни метров эту крупную и сильную рыбу!
Конечно, катран не считается деликатесом, его мясо жестко и не слишком приятно пахнет. Капитан катера даже посоветовал сразу отрубить хвост и выпустить богатую аммиаком кровь за борт. Но что может сравниться с собственноручно пойманной добычей? Первобытные инстинкты заставят съесть и не такое… Впрочем, повар ничуть не расстроился из-за желания Председателя Президиума Верховного Совета и обещал приготовить что-то невероятное. И, надо сказать, не обманул! Миниатюрные пельмени из катрана оказались намного вкуснее традиционных. А полное отсутствие костей не мешало сполна насладиться вкусом белого и сочного мяса.
Шелепин даже поинтересовался у повара, почему такая вкусная «акулятина» не продается в магазинах, тогда как акул в море хватает, а их лов не запрещен для всех желающих. Оказалось, приготовление еды «умеет много гитик», и если поступить с катраном подобно большинству домохозяек – порезать и пожарить на сковороде, – получится нечто малосъедобное.
После обеда Александр Николаевич опять занялся чтением переводов зарубежной прессы. Но расстраивать супругу рассказами не стал, хотя и было чем. Коммунистическая партия пыталась показать всему миру реальные достижения советского народа, которому, черт возьми, было чем гордиться! Однако за границей заметили только «страшное» – тяжелые межконтинентальные ракеты и атомные боеприпасы. Причем большинство газетчиков попросту не верило, что советское предложение по разрядке и совместному контролю за вооружениями серьезно и осуществимо.
К примеру, какая-то заштатная Los Angeles Times вообще умудрилась дополнить речь «бывшего Председателя КГБ товарища Шелепина» на Байконуре словами Сталина «а потом, как сил накопите, – нож ему в спину!». От таких заявлений в душе поднимались злость и гнев на проклятых империалистов. В очередной раз возникали сомнения, а не зря ли решили ограничить десятью тысячами количество боеголовок.
Доверия к СССР в мире не было, и это являлось серьезной проблемой. Обыватели Запада отчаянно боялись Советского Союза, но совершенно не уважали. Тем более что буржуазная пресса кормила своих читателей сущими небылицами, представляя русских чуть ли не захватчиками с Марса. Впрочем, это понимал даже Хрущев, не зря развивал «народную дипломатию». В смысле таскал за собой по миру свиту из десятков артистов, художников, слесарей и доярок. Где-то, к примеру в США, это неплохо помогало. Там люди простые, могли сами, если что, корове хвост закрутить в нужную сторону. Зато в чопорной Великобритании Никиту из-за этого принимали за настоящего клоуна.
Увы, СССР значил в мире намного меньше, чем казалось до этого. Но только после недельного изучения зарубежных газет и журналов для Шелепина стала очевидна сложившаяся ситуация. Пока на столах всяких бюргеров, реднеков и прочих буржуа не появятся советские хлеб, мясо, телевизор, радиоприемник, на их заводе не «поставят» изготовленные в СССР ЭВМ и станок с ЧПУ, на электростанции не придут трубы с самотлорским газом – проблему общения «на равных» не решить.
Стоило ли на этом фоне делать де Голлю предложение выступить посредником и инициатором решения германского вопроса? Захочет ли он найти подходы к федеральному канцлеру ФРГ Людвигу Эрхарду? Конечно, генерал ратовал за уменьшение влияния США на вопросы европейской политики. Он даже обещал выступить с критикой вторжения в Индокитай. Но рвать экономические связи с Америкой по меньшей мере не был готов… Товарищ Шелепин сам не заметил, как заснул.
Осенью тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в тихом историческом центре Цюриха, по адресу Schtzengasse, 1, что между реками Лиммат и Зиль, был открыт «Wozkhod Handelsbank», входящий в структуру Внешторгбанка. Это был далеко не первый загранбанк СССР, поэтому его появление прошло практически незамеченным. Да и функция данного учреждения была весьма очевидной – продажа части добываемого в Советском Союзе золота. Не ждал особых неожиданностей назначенный директором молодой и амбициозный Юрий Карнаух.
Но недолго ему пришлось осваиваться в новой должности. Сразу после наступления нового, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года последовал вызов в Москву. И там начались настоящие чудеса. Для начала состоялся неожиданный разговор с товарищем Косыгиным. Председатель Совета Министров живо интересовался обстановкой в Швейцарии, новыми знакомствами среди банкиров и даже слухами. А потом последовало предложение, от которого было сложно отказаться…
…В картине будущего, которую Петр Воронов обрисовал товарищу Шелепину, значился факт отказа США от привязки доллара к золоту. Причем не в какой-то отдаленной перспективе, а, наоборот, в самом начале стремительно надвигающихся семидесятых. Для советских экономистов, с которыми Александр Николаевич провел осторожные консультации, идея разрыва незыблемых Бреттон-Вудских соглашений казалась немыслимой, противоестественной, да и вообще невозможной. Часто ответ звучал в стиле еврейского анекдота, вопросом на вопрос: «Да они что, самоубийцы, свою экономику разрушать?»
Однако специальное «расследование» по линии КГБ выявило очень интересную картину. Более года после основания в тысяча девятьсот шестьдесят первом году «Золотой пул», специально созданный для стабилизации рыночной цены золота на уровне договоренностей Бреттон-Вудса, покупал и продавал примерно одинаковое количество золота и легко сводил баланс «в ноль». Более того, в тысяча девятьсот шестьдесят втором – тысяча девятьсот шестьдесят третьем годах желтый металл пришлось скупать с рынка, причем виноват в этом был сам СССР, который «выкинул» на торги ни много ни мало, тысячу двести сорок четыре тонны за два года. Примерно столько же продавалось до этого во всем мире. Но в дальнейшем даже постоянные поставки Советского Союза и сбыт растущей добычи из ЮАР не могли удовлетворить быстрорастущие потребности рынка. «Золотой пул», скрипя зубами, понемногу распродавал свои резервы и с нетерпением ожидал очередного массированного «вброса» золота из СССР. Без этого свести концы с концами оказалось затруднительно.
Более того, во многих странах в условиях дефицита и ограничений появились свои подпольные рынки золота. Контрабандой не брезговали ни арабские шейхи, влюбленные в желтый металл до самозабвения, ни обладающие одной из лучших в мире ювелирных промышленностей итальянцы. Конечно, на государственном уровне обычно до такого не опускались, но и бороться с идущим «мимо долларов» оборотом драгоценного металла не торопились.
Записка в Президиум ЦК, в которой описывалось создавшееся положение, прозвучала как гром среди ясного неба. Получалось, что Советский Союз буквально спасает своих врагов! И это при том, что уничтожить империализм, да еще не считаясь со средствами, искренне мечтал каждый член ЦК. Ведь неизбежность краха капиталистической системы в целом не просто декларировалась на любом партсобрании страны. Большинство коммунистов в него действительно верили.
На внеочередном заседании Президиума быстро нашли крайнего – Никиту Сергеевича. С конструктивными идеями было хуже, лишь ближе к вечеру Шелепин, достаточно наслушавшийся «волшебных» предложений соратников, взял слово:
– Если предложить хорошую цену, капиталисты продадут и саму веревку, на которой их же и повесят, – начал он словами великого Ленина. – Но эта веревка должна быть золотой!
И предложил план, который позже, после детальной проработки, получил название «Прыжок в солнце».
…Возвратившись в Цюрих, Юрий Карнаух развил лихорадочную деятельность. После тяжелых, дорогих, но плодотворных переговоров со швейцарскими банкирами поставки золота из СССР были перенесены из лондонского «Моснарбанка» (где оно продавалось по фиксированным ценам) в «Восход Хандельсбанк». Причем перевозка производилась в обычных советских пассажирских самолетах, семь тонн за рейс. Стандартные слитки по двенадцать с половиной килограмм равномерно раскладывали под пассажирскими сиденьями. Люди летали из Москвы в Цюрих и не знали, что в прямом смысле слова сидят на золоте.
Однако в продажу драгоценный металл не поступал. Под его залог получали кредиты. Координируемые из «Восхода» и аккуратно подстраховываемые КГБ представители СССР очень торопились. Они легко шли на невыгодные проценты, не чурались подкупа и откатов. Работали по всему миру, соглашались на доллары, марки, фунты, лиры, шиллинги и гульдены. Нельзя сказать, что деньги доставались легко. Но хранилища швейцарских банков буквально ломились от советского «залогового» золота, и особых причин отказывать настырным коммунистам не возникало. Тем более что все знали – Советский Союз часто и охотно покупает целые заводы.
Естественно, банки не спешили делиться информацией с конкурентами, поэтому каждый случай казался уникальным, а отдельно взятый советский фукционер – глуповатым и падким на дешевые сувениры балбесом. Впрочем, сильно изменить условия в свою пользу не получалось, договор был стандартным и проходил согласование в Москве. Он не содержал ничего необычного, разве что в нем излишне подробно были прописаны ситуации резких скачков валютных курсов. На это не обращали внимания – мало ли что придумают в глубине заснеженной окраины мира.
Однако все кредитные деньги «Восход Хандельсбанк» тратил на золото. Через швейцарских партнеров он упорно покупал драгоценный металл, не чураясь даже идеологически враждебной продукции из ЮАР. И опять занимал под него деньги. Поначалу над этими потугами швейцарцы попросту смеялись, дескать, коммунисты решили вычерпать океан. Однако many a true word is spoken in jest – в шутках часто говорят правду. Никто не мог поверить, что эдакую авантюру доселе сверхосторожные представители СССР придумали без серьезной причины. Зато в способности КГБ раскопать что-то реально важное никто особо не сомневался.
Постепенно слухи переросли в уверенность и просочились за пределы Цюриха. Продавцы начали придерживать свои слитки, залихорадило черный рынок. Паника не заставила себя долго ждать, другое дело, что первое время она проходила лишь в тиши кабинетов. Но этого было более чем достаточно. «Золотой пул» пошатнулся, он оказался куда менее устойчив, чем предполагали сами организаторы. Первой сдалась Франция, уже перед самым визитом в СССР де Голль отказался от участия в стабилизационной игре.
Частный спрос на золото возрос, и «бремя» стабилизации курса легло на оставшиеся семь стран. За несколько недель им пришлось продать на свободном рынке более двух тысяч тонн драгоценного металла. Такого удара экономика находящейся в кризисе Великобритании не выдержала. Девальвация фунта стерлингов на пятнадцать процентов в ноябре тысяча девятьсот шестьдесят шестого только увеличила недоверие к бумажным деньгам. В схожих пропорциях вниз покатились остальные валюты, в Европе устоял только французский и швейцарский франк.
В конце осени шестьдесят шестого удерживать ситуацию под контролем стало невозможно, над принципом «dollar is as good as gold» – доллар так же хорош, как золото, – начали откровенно смеяться. Население стало правдами и неправдами запасаться золотом, которое подорожало чуть ли не вдвое. Причем даже по высокой цене сделать это было не слишком просто. Времена золотых монет остались в пасторальном монархическом прошлом, прямо конвертировать металл в купюры имели право только центробанки. Напуганные слухами люди начали сметать с витрин ювелирные украшения, сувениры, подняла голову контрабанда.
Особенно серьезные проблемы намечались в США. Владеть золотом частным лицам там было запрещено еще со времен Великой конфискации тысяча девятьсот тридцать третьего года, причем за нарушение грозила кара в виде десяти лет лишения свободы. Тридцать лет назад из карманов «отцов» инфляция и правительство уже «достали» около половины накоплений, и теперь многие «сыновья» с недоумением смотрели, как снова обесцениваются листики серо-зеленой резаной бумаги на фоне иностранных золотых монет и самородков.
В сочетании с не слишком успешной войной в Индокитае получилась по-настоящему гремучая смесь. Проклятия лавиной посыпались на администрацию и лично президента Джонсона. В студенческих корпусах и на улицах, на каждом углу городов, на пуговицах одежды молодых людей появились надписи: «Кастрируйте Линдона Джонсона – лишите его грязных детей», «Король Линдон Первый», «Ли Харвей Освальд, где ты – ты нам нужен» или же: «Как быть еврейским президентом» и другие. Ни один президент США в истории страны не подвергался подобной дискредитации. В президентов стреляли, подчас убивали, но такого унижения еще не испытывал никто.
В это время золотая пирамида СССР испытывала только одну проблему. Бреттон-Вудская система начала рассыпаться слишком быстро, и получать в дальнейшем не привязанные к «металлу» кредиты стало невозможно. При первоначальных «инвестициях» в три сотни тонн хранилища партнеров «Восход Хандельсбанк» пополнились всего лишь пятьюстами тоннами вместо плановой тысячи. Учитывая «рухнувший» курс большинства валют, операция уже многократно окупилась, но вошедшее во вкус спекуляций правительство СССР не собиралось останавливаться на достигнутом.
Зимой тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в Москве была выпущена серия из пяти типов сувенирных золотых десятирублевок весом в восемь целых шестьдесят сотых грамма девятисотой пробы, посвященная победе над фашизмом. Стоили эти нумизматические редкости почти вдвое дороже своей цены в металле. Однако спрос на подобные «рубли» в маленькой Швейцарии оказался феноменальным. Через несколько месяцев в Советском Союзе был выпущен дополнительный, чудовищный по объему тираж монет. На аверсе был изображен Георгий Победоносец с «исторического» герба Москвы, на реверсе – эмблема Ленинградского монетного двора.
Такой странный дизайн был вынужденной мерой. Дело в том, что арабские шейхи, одни из основных покупателей драгоценного металла, имели стойкую аллергию на коммунистические символы в общем и серп с молотом в частности. Похожие проблемы испытывали покупатели в ФРГ и даже Франции. Со слитками все было просто – швейцарцы стирали советские и ставили свои клейма. Но понятно, что с монетами такую операцию проделать невозможно. Поэтому почитаемый среди христиан и мусульман «святой Георгий» был удачным компромиссом. Однако лишь безусловная поддержка Косыгина и Шелепина позволила Юрию Карнауху «пробить» выпуск «неидеологической» монеты в многочисленных кабинетах Старой площади.
Результат того стоил. Уже к концу года в среде контрабандистов слово «Георгий» стало нарицательным, в США за монету давали не менее $20. А Юрий Карнаух получил орден Трудового Красного Знамени.
Между тем экономический кризис даже не думал стихать. СССР вполне обеспечивал выплату кредитов и свои оперативные потребности в валюте «Георгиями», и продавать слитки, как бывало ранее, не собирался. Южноафриканские конкуренты полностью прекратить реализацию золота не смогли, однако подобно СССР перевели сбыт в Швейцарию и до предела сократили его объем. Для покрытия платежного дефицита сторонники политики апартеида воспользовались примером своих непримиримых врагов. А именно, наладили выпуск своих золотых монет «Крюгеррандов».
К середине тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в хранилище Федерального банка США все еще оставалось более десяти тысяч тонн золота. Ни одна страна не стояла даже близко к Штатам по этому показателю. Но… идти против тренда не может даже первая экономика мира.
Биржевая паника, вызванная арабо-израильской войной, оказалась последней соломинкой на спине верблюда мировой экономики. Семнадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года «Золотой пул» рухнул, попытки стабилизации курса доллара при помощи продажи драгоценного металла из запасов были прекращены. Рынок разделился. Банки США, Великобритании, ФРГ, Бельгии и Нидерландов, сохранившие привязку к доллару, обязались не продавать и не покупать золото у прочих государств, в том числе непосредственно у стран-производителей. За это они сохраняли формальное право получать золото по прежней цене тридцать пять долларов за унцию у США. Остальные страны начали определять цену на желтый металл в соответствии со спросом и предложением.
Еще несколько лет назад предпринятая мера оказалась бы эффективным способом «игры на понижение», а то и «воспитания» строптивых. Главные производители золота, ЮАР и СССР, были бы просто вынуждены пойти на реализацию своих немалых объемов в лучшем случае по «твердому курсу», а то и ниже, с бонусом посреднику. Ведь непросто найти оптового покупателя, обладающего нужными суммами. Однако паника частных тезавраторов и отлаженная столетиями логистика швейцарских банков сделали свое дело. Более того, презрев разницу идеологий социализма и апартеида, банкиры легко нашли общий язык и начали координировать свои действия. Цена желтого металла на свободном рынке уверенно пошла вверх. Уже в начале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года тройская унция «пробила» критический уровень в сорок долларов и останавливаться на достигнутом не собиралась.
Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года не выдержали нервы у финансистов ФРГ. Западная Германия неожиданно для всего мира проявила тевтонскую напористость и вышла из «официального» круга поддержки США. Причем устанавливать «твердый курс» марки по отношению к доллару там не стали, отдали этот процесс стихии рынка. К удивлению многих, это дало блестящий результат – курс немецкой валюты заметно вырос.
Спекуляции набирали обороты, золотой запас США таял, как снег под мартовским солнцем. Весь банковский мир, не исключая крайне заинтересованный Президиум ЦК КПСС, начал считать дни до окончательного краха остатков Бреттон-Вудских договоренностей. Действительно, при такой колоссальной разнице сдержать фиксированную планку в тридцать пять долларов за унцию было невозможно. Более того, перекошенная финансовая система с переоцененным долларом начала давить на реальное производство и торговлю. Особенно обижались арабы. Шейхов мало интересовали зеленые бумажки, да и вообще любая европейская валюта. Им был нужен исключительно драгоценный металл, и цена на нефть начала быстро догонять показатели свободного рынка, бросив еще несколько соломинок на хребет верблюда американской и британской экономики.
Собственно, за океаном и без того хватало проблем. В апреле тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года был застрелен Мартин Лютер Кинг. Беспорядки охватили не только негриятнские кварталы, в Вашингтоне дома горели в шести кварталах от Белого дома, а на балконах Капитолия и лужайках вокруг Белого дома разместились пулеметчики. По всей стране сотни человек были убиты, многие тысячи ранены, а на подавление беспорядков бросили сотни тысяч солдат. Только ближе к лету основной накал борьбы удалось сбить, но о полном восстановлении правопорядка говорить не приходилось.
Непонятная и не слишком успешная война во Вьетнаме каждый день забирала жизни джи-ай. Легкодоступные наркотики подрывали здоровье. Многие чернокожие солдаты и матросы находились на грани бунта, дошло до того, что в некоторые отсеки авианосцев офицеры боялись заходить без вооруженной охраны. Активные боевые действия свернули, но даже так контроль над ситуацией буквально висел на волоске привычки и дисциплины.
На этом негативном фоне Америка оказалась практически беззащитной перед европейской долларовой атакой. Золотой запас страны упал до пяти тысяч тонн. Правительство было вынуждено публично признать, что в США имеется пятьдесят два миллиарда долларов, а в остальном мире – аж сто тридцать два миллиарда. И физически поменять на золото невозможно даже десятую часть этой колоссальной суммы.
Каждый день уносил из хранилищ Форт Нокса все новые и новые тонны желтого металла через «золотое окно» курсовой разницы. Необычайная острота момента даже не позволяла спокойно дождаться инаугурации недавно избранного тридцать седьмого президента США. В конце тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, перед самым Рождеством, уходящий президент Линдон Джонсон был вынужден изменить традиции – не принимать важных шагов после избрания преемника.
Свое прощальное телеобращение к нации он начал с хороших новостей. Пообещал десятипроцентный кредит на станки и оборудование для создания новых рабочих мест, аннулировал семипроцентный налог на автомобили. Не обошлось и без привычных посулов вроде снижения безработицы и сокращения федеральных расходов почти на пять миллиардов долларов. А затем призвал к «решительным действиям, которые разорвут порочную спираль инфляции».
Потом посетовал на кризисы, призвал народ США добровольно заморозить на девяносто дней зарплаты и дивиденды, но после красочной похвальбы силой американской экономики и здравым смыслом народа продолжил:
«Кому были на руку эти кризисы? Не рабочему человеку, не инвестору, не реальному производителю капитала. Победителями оказались международные валютные спекулянты. Так как они наживаются на кризисах, они помогают их создавать.
В последние недели спекулянты вели тотальную войну против американского доллара. Стабильность государственной валюты основана на стабильности экономики этой страны, а американская экономика на данный момент – самая сильная в мире.
В соответствии с этим я поручил министру финансов Бару временно приостановить конвертируемость американского доллара, за исключением сумм и обстоятельств, обусловленных интересами финансовой стабильности и с максимальным учетом интересов Соединенных Штатов».
Бреттон-Вудские соглашения были разорваны в клочья. Но к удивлению многих, их «отец» Марринер Экклс воспринял происходящее относительно спокойно. Лишь пожимал плечами, говорил что-то вроде «The economy is fueled by debt» – экономика подпитывается долгом. И кивал в сторону Международного валютного фонда, который как раз в сентябре на ежегодном собрании управляющих в Рио-де-Жанейро принял специальный финансовый инструмент SDR, призванный стать новыми деньгами или активом международного валютного резерва.
Однако первое время глобальные идеи Экклса оставались непонятыми. Между тем оказалось, что жители США при отказе от золотого эквивалента пострадали меньше всех, инфляция до них добралась далеко не сразу. Зато зарубежные обладатели тех самых ста тридцати двух миллиардов долларов очень быстро потеряли минимум двадцать процентов. В новом, тысяча девятьсот шестьдесят девятом году золотые слитки начали стоить пятьдесят долларов за унцию. Вот только свободного металла на рынке почти не было, а «Георгии» и «Крюгерранды» прекрасно расходились из учета восемьдесят долларов за унцию. Над мировой экономикой нависла тень кризиса. Психологическая ступенька, которую нужно было одолеть для сохранения доверия к доллару, оказалась слишком высокой, переход в новое состояние – оглушающе внезапным. Но особого выбора у участников глобального рынка не было, по сути, все они оказались в заложниках необеспеченной валюты США и были крайне заинтересованы в ее стабильности.
Против были золотодобывающие страны, прежде всего ЮАР. Кроме того, за процессом наблюдали в Австралии и Канаде, заброшенные золотые прииски которых внезапно стали высокорентабельными предприятиями. Отдельно стояла Франция де Голля, у которой, в отличие от соседей-конкурентов, практически не осталось долларовых запасов. И лишь в СССР к коммерческим интересам добавилась идеология. С подачи ЦК КПСС, в странах третьего мира развернулась широкая информационная программа под простым лозунгом – «не верьте доллару, он дешевеет, требуйте оплату за свои ресурсы в золоте». И надо сказать, это предложение не прошло незамеченным. Даже в полуколониях США серо-зеленые бумажки с портретами мертвых президентов перестали казаться «вечной ценностью». Над мировой экономикой нависла доселе незнакомая, но опасная проблема утраты доверия.

Глава 8
Борьба с CD-ROM

Летом Федор где-то подхватил вирус «грязных Битлов», в смысле The Rolling Stones. Никак не ожидал, что эти старички, да еще практически в том же составе, известны в шестьдесят шестом году. Тут они молодые, патлатые, если верить рассказам и вырезкам из подозрительных журналов, и уже очень популярные. Впрочем, удовольствие послушать эту группу – для очень избранных, невзлюбили за что-то коммунисты современных рокеров. Оказывается, даже The Beatles, безобидных, как детей, в СССР все еще ни разу не издавали на пластинках!
Простое увлечение быстро сделало из начальника нашего отдела технического обеспечения заядлого антисоветчика. Нет, он не стал тайком паять секретный радиоприемник или дежурить около посольства США, а «настрелял» у коллег в долг рублей сто и купил с получки за двести пятьдесят девять рублей девяносто копеек новейший двенадцатиламповый комбайн под названием «Романтика». Здоровенный деревянный ящик на ножках включал в себя очень неплохой радиоприемник, а также посредственный магнитофон и электрофон. Однако без противоправных действий все же не обошлось – под покровом ночи (как только успел допаять) наш злодей вытащил на крышу своего дома здоровенную антенну. Зря Шелепин рассказывал мне про счастье советского труда по основному месту работы. Ей-богу, лучше бы мой электронщик картошку в своем саду сажал, чем ночами ловил «Голос Америки» и записывал на магнитофон новые хиты. Да еще в таком качестве, которое нельзя слушать без содрогания.
Собственно, Федор прекрасно понимал ущербность своей коллекции. Но найти импортные пластинки было не так просто, вещевой толкучки, как оказалось, в шестьдесят шестом попросту не имелось даже в Москве. Не вросли еще корнями в спекуляцию выезжающие за рубеж люди, если что и привозили, то в основном знакомым и без особой наживы. Поэтому толпа советских коммерсантов еще не достигла массовости, которая не боится потери отдельных индивидуумов в облаве и представляет собой практически закрытый клуб, двери в который может найти лишь настоящий инсайдер. А где его возьмешь в провинциальном М-граде?
Выручил Анатолий, по месту работы которого, разумеется, знали практически все о развлечениях золотой молодежи. После недолгих уговоров он же и согласился выступить в роли советского Вергилия. Такого великолепного шанса познакомиться с изнанкой социализма я упустить никак не мог и, презрев директорскую солидность, буквально навязался в предстоящую экспедицию. Тем более что риск был пренебрежимо мал, при виде Толиных корочек любой милиционер стал бы долго и искренне извиняться за причиненное неудобство.
Зрелище «толпы» на Ленинских горах чуть не повергло меня в футурошок. Реально ожидал попасть в огромное сборище людей типа «Тучи» свердловского Шувакиша, на котором я однажды побывал с отцом, ища «настоящие кроссовки». Однако реально на пятачке парка с отсутствующим видом ходило человек двадцать, в основном молодых ребят. Все делали вид, вроде как «я здесь случайно, вот покурю и дальше пойду». Покупатели подходили, обменивались негромкими фразами, типа «Плизы… В пакете… уступи пятерку…» Сторговавшись, отходили в сторонку, диск из-под одной куртки перекочевывал под другую, шел судорожный отсчет денег. Затем снова тишина да сонные прогулки.
По пути меня между делом просветили, что винил винилу рознь, в смысле не все пластинки одинаково полезны. Для моего мировосприятия, привыкшего к цифровым компакт-дискам, аналоговый мир был неожиданным открытием. Если кратко, то при полной монополии фирмы «Мелодия» самих заводов в СССР было навалом. Самыми плохим, естественно, считался Ташкентский, который выпускал мало того что кривые диски, так еще умудрялся сполна добавлять в запись хрипы и трески. Середнячком считалось славившееся нестабильным качеством ленинградское производство. Лидировал Апрелевский завод, который, как говорят, иногда делал пластинки не хуже восточноевропейских «народных демократий».
Впрочем, мы охотились на настоящую «фирму», в смысле США, Великобританию или ФРГ. В этой нише рынка выбор оказался жестко ограничен, хорошо, если тут нашелся бы десяток-другой подобных «пластов». Быстро выяснилось, что «Катящиеся камни» предлагал всего один хмурый тип в клечатой кепке, которая была под стать изрытому глубокими оспинами лицу.
Наконец на третьем «круге» коловращения Федор решился:
– Почем Aftermath?
– Полсотни!
– Ни фига себе! – оторопел рассчитывавший максимум на четвертак Федор. – Да ты че, тут по червонцу куча винила!
– Такого все равно нет! – равнодушно отрезал тип.
– Нераспечатанный?
– Раз послушал, – по-прежнему невозмутимо ответил продавец. – Хотите, смотрите сами, завалов нет.
– А-а-а! – в расстройстве махнул рукой Федор. – Давай!
Продавец попытался ускорить процесс, но мы не торопились. Диск аккуратно вытащили из конверта и придирчиво разглядывали несколько минут, придерживая за ребра. Царапин и прочих завалов действительно не нашли. Принюхались, нет ли запаха одеколона, которым часто по безграмотности протирали диски, чтобы скрыть дефекты. Сверили номера на «пятаке» и конверте. Как окончательную проверку, провели «встряхивание», прислушивались, как звучит зажатый между ладонями винил. Еще поспорили, правильный ли тембр для настоящей «фирмы».
Я, ничего не понимая в процессе, откровенно скучал. Происходящее напоминало нубовский маразм, в моем будущем автомобили покупали быстрее и проще. Впрочем, торг не затянулся и тут. Домой вернулись уже ближе к вечеру, метро и электричка меня здорово вымотали, охота к посещению злачных мест развивающегося социализма была сорвана начисто. Довольный Федор, конечно, приглашал в гости на «прослушивание», но мы с Анатолием дружно отказались. Слушать натужное шуршание иглы по пластику после «цифры» двадцать первого века казалось не слишком умным занятием. Да и Катя с Надеждой уже наверняка заждались.
…В понедельник Федор на работу явился только к обеду, причем его состояние можно было очень просто описать одной фразой: «Краше в гроб кладут». Протрезветь он более-менее успел, но набрякшие синевой мешки под глазами и сомнительный «выхлоп» не оставляли сомнений в способе воскресного отдыха. Пока секретарша отпаивала любителя зарубежного рока горячим чаем с засохшими до каменного состояния пряниками, мы с Анатолием быстро выяснили причину запоя.
Купленная за полсотни рублей пластинка на самом деле вышла из-под прессов Московского опытного завода «Грамзапись», который специализировался на специфических тиражах. Ее техническое исполнение вполне соответствовало мировому уровню, вот только Федор не увлекался «Himno del 26 Julio» и прочей музыкой, выпущенной в честь победы кубинской революции. Судя по всему, оригинал спекулянты сломали или серьезно повредили при перевозке, но выбрасывать конверт и «пятак» не стали, а пустили в дело.
– Да не расстраивайся! Специально попрошу разогнать этих жуликов! – Возмущению Анатолия не было предела. – И ориентировку на эту скотину сделаю по высшему разряду!
– Не надо, – смутился электронщик от напора комитетчика. – Может, там всего одна такая сволочь, а остальные нормальные ребята.
– Брось! Я сам видел, сплошные спекулянтские морды. Вместо работы прохлаждаются и цены ломят!
– Не знаешь, Толь, часто таких коммерсантов ловят? – вмешался я. – Что им за это грозит?
– Как минимум выговор по месту работы, могут еще из комсомола выгнать. – Анатолий задумался, что-то вспоминая. – Хотя… Друзья хвастались пару лет назад, что целую сеть в Ленинграде накрыли. Один тип в кустарных условиях делал точные копии зарубежных пластинок. Только эксперты отличить могли. Причем, паразит, за основу брал диски с записями речей товарища Ленина. На этом, собственно, и погорел – больше никто этот товар не покупал.
– Посадили? – опять не выдержал я.
– Разумеется! Это же настоящая политическая провокация, дали семь лет, не задумываясь.
М-да. Советское правосудие не дремлет. Верх цинизма – ловить «протопирата» на покупке никому не нужной пропаганды и при этом обвинять по политической статье. Самое забавное, что неглупый и уже расслабленный будущим Анатолий искренне не видел в этом ничего особенного! Но дискутировать с братом любимой жены? Увольте!
– Чем ему так вождь мирового пролетариата понравился?
– Из-за жадности все! – засмеялся Анатолий. – Таких пластинок навалом по тридцать – сорок копеек, и винил самый качественный.
– Погоди, а как они матрицы-то делали? Это же наверняка очень сложный процесс!
– Зачем? Нарезали специальным резцом на самодельном станке.
– Это как? «На ребрах», что ли? – вмешался Федор. – Меня как-то попросили настроить такой аппарат, там все совсем просто, – добавил он, чуть подумав, – но качество звука против фирмы никуда не годилось.
– Стоп, стоп! – прервал я собеседников. – Это вообще что такое?
– Запись на отработанных рентгеновских пленках, – охотно объяснил Федор. – Шкодно так, смотришь на просвет, а там чьи-то руки, ноги, ребра. Правда, давно это все было, как магнитофоны пошли, так и перестали «ребра» резать. Да и не просто стереозвук так сделать, механика выходит сложная для кустарных условий.
– У меня парочка таких пластинок была, – вспомнил капитан КГБ, слегка смутился и быстро добавил: – Обычно блатные песни так расходились.
Кто бы мог подумать, что в СССР имелись такие чудеса звукозаписи. Записи… Слово уже давно разбудило какие-то странные ассоциации. Прямо скажем, компьютерные. Попробую прикинуть. Сигнал в бытовой аппаратуре до двадцати килогерц, это я еще с детства помню. Да еще по двум каналам, значит, частота Найквиста… Тьфу, куда меня понесло! Игла не магнитная головка, винил слишком плохо защищен, а значит, при считывании «цифры», записанной одним «тычком», любая пылинка вызовет необратимый сбой. Вот если кодировать каждый бит пачкой импульсов звуковой частоты…
«Идиот! – Я мысленно хлопнул себя по затылку. И продолжил про себя: – Все придумано до нас!» Не думаю, что динамический диапазон пластинки намного хуже, чем телефонной линии, скорее, наоборот. Значит, можно записать на него напрямую сигнал модема. Конечно, скорости тридцать три целых и шесть десятых килобита в секунду, как в протоколе V.34+ двадцать первого века, тут не достичь, но тысяча двести бод – пожалуйста, такие устройства в НИИ уже стоят. А это… тысяча двести умножить на шестьдесят, разделить на восемь. Выходит девять килобайт на каждую минуту записи! На сторону диска-гиганта – двести килобайт!!! Да это же просто космический объем по меркам данной исторической эпохи!
– Федь, станок для записи какой по размеру? Он вообще сильно сложный?
– Раза в два больше обычного электрофона. – Федор пожал плечами. – И то ящик, который я видел, на две трети был пустой.
– Та-а-ак! – В глубине моего мозга начал потихоньку вращаться образ огромной виниловой дискеты. – Толя, можно такой прибор к нам в НИИ получить? Исключительно для научных экспериментов?
– Э… Зачем?! – пришла очередь удивляться комитетчику. – Хотя… попробовать можно.
– Неужели ты собираешься… – начал догадываться Федор.
– Именно!
– Но ты же сам говорил, что магнитофон на сегодня самый перспективный инструмент для записи программ? И вообще, на всех ВЦ пользуются лентами…
– Электрофон стоит в магазине рублей пятнадцать. А бытовой магнитофон – дороже двухсот. Плюс время доступа, иголку можно быстро переставить на нужную программу, как на песню.
– В смысле на нужный блок адресов? – уточнил Федор.
– Можно сказать и так – не стал я углубляться в неизвестную специалистам шестидесятых концепцию файлов.
Не объяснять же Федору, какое «потрясающее» впечатление на меня произвела новейшая магнитофонная лента «Тип 6», произведенная на Шосткинском химкомбинате «Свема» в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Рабочая сторона шершавая, как мелкая наждачная бумага, поэтому спиливает магнитные головки не хуже настоящей «шкурки». Рвется не просто охотно, а с редким удовольствием, устанешь потом клеить. Причем это свойство не мешает вытягиваться так, что даже мой вытоптанный стадом медведей музыкальный слух начинает возмущаться матом. Хранить более года можно только в холодильнике, а лучше, как невесело шутили на ВЦ, в атмосфере инертных газов. Причем у меня при «попадании» не оказалось ни одного кусочка пленки будущего! Так что тут надеяться можно было только на естественный прогресс проклятых империалистов.
– Но пластинка ведь получится одноразовой? – с сомнением покачал головой начавший оживать от похмелья Федор. – А на ленту можно чуть не сотню раз писать. И потом, – продолжил он, представив схему, – еще непременно модем понадобится.
– Перфолента тоже одноразовая. – Мне все больше нравилась идея дисков с программами. – Зато тут можно легко выпустить программу для тысяч ЭВМ, и даже разослать ее по подписке в журналах. А модем все равно необходим на всех ВЦ без исключения.
– Где их еще столько взять… – тихо проворчал Федор. Он прекрасно знал о моей уверенности в скорой массовой компьютеризации. Не спорил, но поверить в такой масштаб окончательно все равно не мог.
У меня завалялась при «попадании» парочка стандартных дискет на три целых и пять десятых дюйма. Конечно, очень хотелось бы начать прямо с них, но уж больно дико смотрелись маленькие пластиковые квадратики на базе технологий шестидесятых годов. Даже пробовать особого желания не возникало, мне попросту было непонятно, с какой стороны подходить к проблеме. На этом фоне вариант с виниловыми дисками казался вполне жизнеспособным.
Прямой выход на товарища Семичастного позволил Анатолию совершить невероятное. Не прошло и недели, как в НИИ «Интел» привезли «резак».
Компактный, с немалым шиком отделанный металлом ящик, мощная ось держателя ножа-резца, пара кнопок и всего один стрелочный индикатор, переделанный из миллиамперметра. Конструкция действительно до предела простая и недорогая в производстве. По сути, единственная сложность – заточка резца, тут явно требовалось профессиональное мастерство слесаря-инструментальщика.
Схема с модемом так и стояла неразобранной после зимних экспериментов с передачей данных на ВЦ ТЭЦ. Так что оставалось лишь перекинуть этого динозавра с телефонной линии на устройство записи, подложить листик рентгенограммы и запустить агрегат.
Через пару дней ситуация стала более-менее понятной. Протокол скорости триста бод, «аналогичный» Bell 103J, как было написано в инструкции на чудо советской конструкторской мысли, записывался и воспроизводился на обычном электрофоне «Молодежный» вполне уверенно. Неудивительно, ведь проще даже придумать сложно, логический «0» – частота тысяча семьдесят герц, «1» – тысяча двести семьдесят герц. Вот только на тридцати трех оборотах в минуту для сбоя хватало даже едва заметной царапины. Несложный расчет показал, что один бит на дорожке занимает примерно ноль целых одну десятую миллиметра, или толщину волоса. Увеличение скорости записи до семидесяти восьми оборотов сделало «виниловую дискету» почти неубиваемой, но резко сократило доступный объем.
Понятно, что более скоростной протокол Bell 212A, использующий несущую на тысяча двести Гц и фазовую модуляцию, оказался бессилен простив грубой реальности. Впрочем, тысяча двести бод БЭСМ-4 все равно обрабатывать не могла, это мы знали еще по передаче данных с моего ноутбука. А вот «на шестьсот» теоретически все было нормально. Только с пластинками нужно было обращаться исключительно осторожно. Причем в данном варианте, точно так же, как в предыдущем, модем не предусматривал какой-либо обработки ошибок. Технический примитивизм разнообразило лишь скремблирование, примененное для уменьшения помех, наводимых на соседние линии в многопарных кабелях.
Достигнутый результат серьезно отличался от первоначальных прикидок. Резать «гиганты» на нашем станочке не удавалось, максимумом стали семь минут на семидесяти восьми оборотах, и то на самом пределе конструкции. Но около шестидесяти килобайт на пластинку все же влезало, и этот результат был очень неплох. Оставалось лишь увеличить надежность хранения по примеру технологий будущего, где широко распространены алгоритмы, способные шутя восстановить несколько потерянных бит из байта. Этим путем шли, к примеру, разработчики оперативной памяти, ленточных накопителей, жестких и оптических дисков. Причем последние вполне доступны in reality!
Не долго раздумывая, я затер один из архивных CD-RW и в одну сессию нарезал на матрице «эталонный» файл, состоящий из двух десятков повторяющихся единиц, затем нулей, букв «А», «B», «С». После этого затребовал приличный немецкий микроскоп да набросал слесарям НИИ «Интел» простенькое приспособление для фиксации и медленного поворота диска. С помощью этой нехитрой оснастки я собирался быстренько переписать последовательность «питов» и «лендов» на лист бумаги.
Как бы не так! Картина в окуляре прибора была мало похожа на записанный файл. Конечно, я предполагал трудности в виде служебных данных, заголовков, оглавлений. Но такой ужас-ужас-ужас! Во-первых, количество «питов» не поддавалось подсчету! Их были миллионы в прямом смысле этого слова! Во-вторых, эти самые «питы» имели неодинаковую протяженность, и различить их на глаз было проблематично. В-третьих, мне не удалось найти служебных меток и признаков форматирования, по которым можно было бы ориентироваться.
Облом получился оглушительный. Сперва собирался задвинуть CD в дальний ящик и не доставать его оттуда лет пять. Да что там, я бы именно так и сделал, тем более что глаза от рассматривания «питов» болели так, что пришлось идти к врачу за каплями. Но неожиданно вмешалась Катя, которую я по неосмотрительности привлек к задаче. В порыве комсомольского энтузиазма жена сначала просто взывала к моей совести, а затем перешла на серьезные угрозы типа «тогда я сама во всем разберусь!».
Пришлось думать. Первым делом напряг память и вспомнил, что перед пользовательскими данными должен быть не просто заголовок, а отдельный раздел. Проверка показала, что на экспериментальном CD-RW его можно обнаружить только в микроскоп, а вот на старых аудиодисках он виден невооруженным глазом. Более того, всего областей три, условно я их назвал стартовая (ближе к центру), основная и финишная (вдоль края).
Причем объем первой и последней огромен, по прикидкам – не менее десяти мегабайт. Не знаю, зачем создателям потребовалось столько места, но одной проблемой стало меньше.
Неделю мы с Катей изучали «область данных» при помощи затребованного мощного микроскопа с пристроенным фотоаппаратом. Записывали, стирали, снова записывали разные куски всякими замысловатыми способами. Определенный прогресс был, в пакетном режиме количество появляющихся за сессию данных уменьшалось почти на порядок. Но при этом все равно оставалось невообразимо большим для ручной обработки. Дошло до того, что мне вместо успокаивающей эротики начали сниться черточки, точки и целые поля, заполненные этими проклятыми символами прогресса! И это при том, что последнее время секс у нас в семье был исключительно с диском и микроскопом!
Но терпение супруги подошло к концу, я уже предвкушал заслуженные выходные. И все же удача явно была на стороне Кати, когда она добралась до режима «Format CD». Ранее я уже пробовал этот вариант и отбросил его как непригодный, когда после нескольких минут работы «Nero» практически весь диск покрылся записанными кусками. Моя жена пошла немного дальше – она выяснила, что с обработанным таким образом CD-RW можно обращаться как с обычным жестким диском, то есть записывать на него файлы быстро и без всяких сессий. Очевидное на первый взгляд знание – но в «прошлом будущем» мне ни разу не приходилось использовать CD подобным образом.
Дальше шли мое самобичевание собственной тупости, снисходительно-победная улыбка супруги и отупляющие поиски куска, который изменился в результате записи. Нельзя сказать, что найти его было просто, скорее, нам наконец-то повезло… Если, конечно, это можно так назвать, ведь файл в несколько сотен байт при записи каким-то загадочным образом умудрился превратиться во много десятков тысяч «питов»!
Отступать было поздно, пришлось вспомнить времена «Аватара». По моему техзаданию на базе микроскопа и кинокамеры собрали специальный «комбайн», обеспечивающий покадровую съемку. Отдельной задачей был плавный механизм поворота диска на несколько десятых миллиметра зараз, если смотреть на край. Так, чтобы в захват объектива влезала каждый раз новая порция из двух-трех десятков «питов». С помощью этой техники за пару недель удалось превратить физические дорожки в слое пластика во вполне разборчивые кадры.
Впрочем, на все терпения не хватило. Справедливо рассудив, что чудес не бывает, я предположил, что нужное для расшифровки хранится в начале или конце найденного куска, поэтому мы ограничились пятьюстами кадрами или десятком тысяч бит с обеих сторон. Результатом работы стала здоровенная катушка пленки, которая поехала к шифровальщикам КГБ вместе с распечаткой эталонного файла и моими смутными догадками о способах и особенностях записи.
Специалисты за какие-то полтора месяца блестяще справились с предложенным квестом. Более того, комитетчики были в восторге от продуманной сложности метода записи данных на неизвестный носитель. Хорошо хоть лишние вопросы не задавали, наверняка считали, что остальные части секретного устройства исследуют их же коллеги.
В общем, корректирующий код оказался новейшим, но уже вполне известным, носил имя Рида – Соломона и имел в основании число двести пятьдесят шесть. Однако в технике код не использовался, и мне быстро объяснили причину. Сам по себе процесс кодирования очень прост. Порцию данных в два килобайта нужно всего-то «пропустить» через полином, порожденный правилами арифметики Галуа. Тут лучше не вдумываться в непонятные термины, а верить специалистам на слово. Плохо другое, алгоритм исправления ошибок как минимум на порядок сложнее, следовательно, на скорости в триста бод с ним не справится даже целая БЭСМ-4.
Стала понятной и наша с Катей неспособность что-то разобрать в записи. Оказывается, каждый байт из потока уже закодированных данных подвергался преобразованию в четырнадцать бит, а между этими словами вставлялись как разделители трехбитные куски, так, чтобы на носителе было не более десяти нулей или единиц подряд. Дополнительно к этому добавлялись синхробайты, контрольная сумма и байт служебной информации непонятного назначения.
Уж не знаю, сколько седых волос нажили специалисты-криптографы, разбираясь в этом «взрыве мозга». Все равно применить корректирующее кодирование на практике нельзя, оно невообразимо сложно для тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Причем не только алгоритм Рида – Соломона, а любые известные науке варианты. Их, кстати, хватает – у капиталистов отличился Хемминг, в СССР завкафедрой Ленинградской академии связи товарищ Финк предлагал комитетчикам сверточный код еще в конце пятидесятых… Разумеется, никто не запрещал сначала создавать образ диска на ЭВМ, а уже потом «кидать» его на резец. Но для этого надо подготовить блок данных в ОЗУ или на магнитном барабане и лишь потом переносить его на «виниловую дискету». В теории вполне реально, но практика шестидесятых сразу ставила крест на затее. Не было тут подходящих объемов памяти, и процессорное время стоило совсем не копейки. Потратить несколько часов ЭВМ ради удобства хранения данных? Спецы только пальцем у виска покрутят да вежливо пошлют… В сад, ага.
Пришлось откатиться на позорный примитив. Федор от расстройства задействовал триады, например, вместо «1» – писал «111». Безусловно, надежность резко выросла, зато емкость упала катастрофически. Двадцать килобайт, на мой взгляд, попросту не стоили возни, так как влезали на полсотни метров широко распространенной перфоленты.
Поэтому опробовали более экономный вариант – навесили на блоки записываемых данных биты четности для проверки контрольной суммы, и начали записывать на пластинку сразу две копии, разнеся их на пару килогерц. Соответственно, при считывании использовался только «целый» блок. Но ничего хорошего из этого не получилось. Надежность обнаружения дефекта по одному биту оказалась недостаточной, требовалось серьезное усложнение. Вроде бы ничего страшного, задача вполне посильная для техники шестьдесят шестого года… Но уж слишком часто при механическом повреждении дорожки погибали сразу обе копии. В принципе решение нашли и тут, достаточно было один из каналов «резать» с задержкой по времени…
Однако на этой стадии мне стало окончательно понятно – дешевого и «красивого» варианта не получится. Все эти нагромождения имели смысл только совместно со сложным специализированным контроллером, в котором имелись и «математика», и буферная память. По меркам текущей эпохи результатом реализации нашего затянувшегося экспромта грозил стать основательный «шкаф».
Если уж «городить огород», то лучше сразу с магнитным или оптическим диском. Там хоть перспектива очевидна, тогда как винил – не более чем паллиатив на пяток лет. Проект пришлось свернуть. Резак так и оставили «пользоваться» на ВЦ ТЭЦ. Выжимку из исследований с шикарными фотографиями опубликовали в «компьютерном» приложении к журналу «Радио», благо секретность работы была нулевая, эффект примерно такой же, а вот с интересным контентом напряженка.
Сухой остаток напоминал анекдот. Вместо купания лошадей в шампанском облили пивом котенка. Единственный алгоритмический бонус имел горький привкус, даже на основе грампластинки нельзя было сделать ничего толкового без микросхем. Ранее я думал, что для копирования CD-ROM не хватает только дешевого маломощного лазера. Поэтому надеялся на быстрый прогресс после окончания работ товарища Алферова. Реальность оказалась жестокой для системного интегратора из поколения, которое не знало контроллеров с частотой ниже гигагерца.

Только я начал вспоминать Алферова всуе – он и сам вышел на связь, причем через самый верх, а именно через крайне недовольного заминкой министра Шокина. Обещал я Жоресу Ивановичу перезванивать, но в суете забыл. Вот и огреб «обратку» от советской бюрократии. Хотя по сути ничего страшного. Не считая того, что на пути копирования лазеров выросли препятствия размером примерно с Эверест, перескочить которые при всем желании не получалось, поэтому будущий нобелевский лауреат очень просил найти «еще какие-нибудь образцы для ускорения решения первоначальной задачи». В общем, на обычный русский послание переводилось куда проще. А именно: «Дайте, ради бога, содрать что-нибудь попроще, а то начальники уже смотрят зверем, чего доброго закроют неперспективное направление к чертям собачьим».
Перспектива переться в Ленинграл ради разговора не радовала. Тем более что я совершенно не понимал, чем конкретно помочь ученому, кроме пространных советов «брать больше, кидать дальше». Поэтому первым делом «схватился» за трубку ВЧ, благо вопросы должны были обсуждаться не сверхсекретные. В смысле о будущем не должно было быть сказано ни одного слова. Несмотря на примитивность советских средств связи, я уже стал превращаться в настоящего телефонного паука.
Разговор начался с обмена любезностями. Алферов поблагодарил меня за рекомендацию широко использовать для управления ЭВМ. Процессы действительно оказались очень быстрыми, рабочий цикл во многих фазах длился буквально секунды, человеку не уследить. Попутно рассказал, что теория гетероперехода за прошедший год рванулась вперед буквально скачком и сулила невероятные, фантастические перспективы. В общем, «все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда». За исключением пустячка.
А именно инженеры с технологами попросту не успевали за полетом мысли ученых. Причем это еще очень мягкий термин для происходящего. Правильнее происходящее назвать бардаком по всем направлениям работы. К примеру, пару глушковских «Днепров» пришлось срочно заменить на дорогущие PDP-7, все реально существующие в природе отечественные ЭВМ попросту не справлялись с управлением процессами. Моя надежда на БЭСМ-6 не оправдалась, Алферову этого монстра пообещали – но только в следующей пятилетке. Да еще предупредили в грубой форме, типа сообщили, что адаптировать это чудо под нужды производства чеканутым ученым придется исключительно собственными силами.
Между тем процесс эпитаксии требовал не просто директивного управления. Вынь и положь реакцию в соответствии с моделью и данными, поступавшими с установки, а там имелись такие прелести, как торсионные весы, сверхточные термометры, показатели расхода компонентов, давления… Кстати, все это тоже пришлось закупать в разных странах за золото, ничего годного советская индустрия не могла предложить в принципе. Апофеозом наших стараний стали несовместимые форматы данных, для приведения которых к одному номиналу пришлось разрабатывать отдельные схемы и алгоритмы.
Да что там электроника, все было плохо даже с обычной механикой. Вроде не сильно сложный цикл: засунуть подложку-вафлю в предварительную камеру, откачать до форвакуума, переместить манипулятором в основную камеру. Там восстановить высокий вакуум, это займет полчаса-час… Но оказалось, что жидкая смазка в советских подшипниках насосов попросту горит и взрывается при контакте с неизбежными остаткам хлора и фтора.
Зрелище быстрого разноса вращающегося на огромной скорости ротора не для слабонервных, тут приходится думать не о стоимости последующего ремонта, а о жизнях сотрудников. Пришлось опять идти на поклон к «проклятым капиталистам» за импортными насосами, у которых подшипники на твердой смазке на основе диосульфида молибдена. Причем последние ни много ни мало, а по десять тысяч баксов за штуку. Или по десять килограмм золота в нынешнем масштабе цен.
Разумеется, умельцы есть и в родном отечестве. Какой-то советский НИИ клятвенно обещал сделать магнитный подвес с безмасляным стартом… Но только в конце следующей пятилетки. А результат нужен был «вчера». Да и не верилось в такой прогресс из-за подшипников. Для применения в полупроводниковой индустрии их нужно было бы изготавливать в разы точнее, чем для баллистических ракет. Что, понятное дело, в милитаристическом СССР находилось за гранью добра и зла.
В общем, Жоресу Ивановичу нужна была пара лет спокойной работы для выстраивания бизнес-процессов. Но большие начальники, видя уходящие за границу колоссальные суммы, давили на коммунистическую сознательность, как толпа пионеров пубертатного возраста на двери женской раздевалки в школьном спортзале. И тут срабатывал капкан моего послезнания – красиво выглядящий в отчете промежуточный результат в нем предусмотрен попросту не был. Да и Алферов с образцами на руках хотел получить не иначе как «великий прорыв», поскольку сильно опасался «расконсервации» неизвестных конкурентов или чего-нибудь еще похуже.
Наконец, когда добрались до сути, я задал основной волновавший меня вопрос:
– А где еще в технике применяются технологии на основе арсенида галлия?
– Любые полупроводники, – безапелляционно огорошил меня ученый. Но быстро поправился: – Скорее всего, можно поискать в радарах… Еще бывают светодиоды и фотоприемники. Пожалуй, так, чтобы серийно, это все. Раньше арсенид шел на подложки интегральных схем, но кремний оказался дешевле.
– Светодиоды есть, но они уже широко используются в СССР, – заметил я и про себя добавил: «Еще год назад специально изучал вопрос».
– Разумеется, но применяют их очень редко, – аккуратно поправил меня Жорес Иванович. – Уж очень они дорогие, да и тусклые, что с ними делать по большому счету?
Вот тебе и социализм! В разрезе цены рассматривать новинки электроники мне даже в голову не приходило. Точно знаю, что в будущем цветные «стекляшки» будут стоить «по рублю пучок», разве что особо яркие подешевели лишь недавно, когда их начали использовать для бытового освещения.
– Это почем? – небрежно поинтересовался я.
– Сложно сказать, в СССР их попросту не делают вообще… – Алферов малость замялся. – Сам видел в зарубежных журналах по двести шестьдесят долларов.
– Сколько?!
На несколько секунд я лишился дара речи. Четверть штуки! Для двадцать первого века очень приличные деньги, как раз цена средненького смартфона. В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году это… Черт, да подержанный кадиллак столько стоит!
– А можно с этого места помедленнее? – Я сбросил маску равнодушия. – На все светодиоды такой дикий прайс или некоторые цвета дешевле?
На противоположном конце ВЧ-провода повисла пауза. Похоже, опять я что-то не то ляпнул.
– А какие есть? – наконец спросил Алферов странным голосом.
– Точно можно найти красный, желтый и зеленый. – Я вспомнил давно разобранный парктроник RAVчика. И добавил уже в расчете на магнитолу: – Наверное, при необходимости достанем белый или голубой.
– А можно как-то получить хотя бы зеленый и желтый? – Не, я точно делаю что-то не то. Слова-то нормальные приходят по проводу из Ленинграда, вот только нет сомнений: скажи «да» – и ученый сорвется и побежит в Москву бегом, отбросив все дела на… Далеко в сторону.
– Думаю, это возможно. Мне нужно подумать до завтра. – Хоть цену себе малость набью, что ли. – Давайте перезвоню около полудня?
– Хорошо! – Кажется, прямо мне в руку передались отчаянная дрожь радости предвкушения и одновременно страх недоверия. – Я… Мы все будем ждать с нетерпением!
Вот и поговорили. Че-о-орт! Какой идиот писал статью про светодиоды, которая попалась мне в прошлом году на даче Шелепина? Надо ведь было накорябать: «Открытие сделано, патент получен, перспективы грандиозные!» Ведь на самом-то деле все явно не так!
– Доктора! – крикнул я, вывалившись в приемную. – Шучу! – вовремя остановил вскинувшуюся секретаршу. – Найди мне срочно Федора! Пора директора лечить от прогрессирующего технического склероза!
Собственно, дальше началась рутина. Специалист мне быстро объяснил, что светодиоды красного цвета действительно придумали пяток лет назад где-то в Америке. Иных вариантов природе пока неизвестно. Делают их штучно, скорее как баловство. Так что подобную лабораторную игрушку Федор в руках еще ни разу не держал.
Пришлось в очередной раз посыпать голову пеплом, а именно – писать длинную записку лично товарищу Шелепину. Недоглядел, раскаиваюсь, в будущем не повторится, и все такое. Но лучше поздно, чем никогда, поэтому правительству Советского Союза не помешало бы начать подыскивать место под нехилое производство светодиодной техники. Если, конечно, уважаемый Жорес Иванович оправдает оказанное партией и народом доверие и сможет повторить элементы из будущего.
Лучше всего себя чувствовал Алферов. Уже на следующий день он получил из рук офицера КГБ небольшую опломбированную коробочку, внутри которой находились двадцать восемь разноцветных светодиодов. Уж не знаю, что он при этом думал о героических советских разведчиках, но со своей задачей справился очень достойно.
Летом тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в МЭПе наступил тихий праздник – на полупроводниковую отрасль пролился ручеек наград. Главный виновник получил Ленинскую премию, как оказалось, это всего-то десять тысяч рублей, и орден Трудового Красного Знамени. Подобные мелочи по местным меркам считались очень неплохим результатом, это в моей истории в ЦК сидели маразматические старики с десятком «юбилейных» орденов Ленина на пиджаках. Нынешние вожди наградами не разбрасывались. Поэтому торжество Жореса Ивановича омрачала только секретность. Похвастаться зарубежным коллегам своим великим прорывом в области теории гетероперехода и созданием хорошо различимых при дневном свете красных, желтых и зеленых светодиодов он так и не смог. Впрочем, шанс ухватить заслуженную толику мировой славы у него оставался – злосчастный гриф секретности обещали снять сразу после отлаживания промышленного производства.
Кстати сказать, существенно сдвинулись технологии не только в производстве кристаллов. К моему немалому удивлению, электрические выводы светодиодов были сделаны из железа. Мелочь, до которой без послезнания пришлось бы доходить путем длительных экспериментов. Однако соответствующие гальванические покрытия стоили немалой головной боли смежникам и делались пока в лабораторных количествах. Про пластик для прозрачного защитного покрытия и говорить нечего, сырье закупалось за границей, шли переговоры по покупке технологий и оборудования. И так куда ни ткни – индустриальный колосс СССР стоял на глиняных ногах. Практически под любую инновацию приходилось «подкладывать» импорт.
Мне тоже перепала премия. Хоть и куда более скромные пятьсот рублей, но в хозяйстве и такая сумма была не лишней. Приобретенную в двадцать первом веке привычку не считать деньги менять было тяжело, и приличные по советским меркам зарплаты, прогрессивки и частые подачки «в голубых конвертах» таяли, как снег в марте, денег в семье катастрофически не хватало. Впрочем, это все было делом будущего.
А «сегодня», в смысле осенью тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, начались осторожные экономические реформы. Как всегда в СССР, первым делом были повышены цены на продукты питания и предметы роскоши, особенно золото. Говорящие головы разъясняли с экрана телевизора суть корректировки цен и доказывали ее нулевой баланс с точки зрения государства, а значит, и средней советской семьи. Помогало на удивление неплохо, правительству тут верили куда больше, чем в двадцать первом веке. Но смутные слухи о волнениях все равно возникли. Хотя в М-граде и Москве все было совершенно спокойно.
Параллельно с ценами начали, как грибы, расти «артельные» магазины. Старухи понемногу кликушествовали: «Как при Сталине перед войной!» – и запасались солью, керосином, спичками, мылом. Заодно ругали Хрущева, Микояна и своих непутевых внуков.
Надо отметить, что кооперативные торговые точки никто и не запрещал окончательно, просто не было особого смысла там что-то покупать. Тотального дефицита в крупных городах не наблюдалось. У одного спецснабжение, у других родственники работают в магазине или имеется настроенный канал бартера, скажем, обмен книг на колбасу или яблок на рубероид. С другой стороны, у полностью отрезанных от дефицита работяг типа родителей Кати все равно не было денег на что-то, кроме легко доступных в госторговле «картошки и постного масла». Желающим купить «пару красивых яблочек в больницу» с избытком хватало колхозного рынка. В общем, лишних средств у народа не было, соответственно, элитарный спрос оказался весьма и весьма низким.
Возможно, поэтому параллельно с классическими копчеными колбасами, курагой и фруктами в новомодные «вертепы капитализма» попали предметы роскоши. А именно импортные спиртные напитки и сигареты. Говорят, для обеспечения поставок во Внешторге создали специальный отдел. Цены, впрочем, оказались ломовыми даже по моим меркам. Советская пропаганда не скрывала – акцизы с сотни бутылок виски позволят стране изготовить новый трактор. Сигареты «Мальборо» получили новое народное название – «помощь колхознику».
Наслушавшаяся рассказов о заморских чудесах Катя загорелась идеей шопинга «как в будущем». Пришлось выбраться на выходные в дефолт-сити и специально посетить пяток лучших артельных магазинов. Таких, как мы, хватало, огромные толпы людей таращились на витрины, словно в музее. Не многим оказался по карману литр попсового Jack Daniel’s Old No.7 за двести семьдесят пять рублей. Финалом был восторженный шепот жены:
– Сильно напоминает ваше будущее?
– В смысле?! – Я аж опешил. – Почему так думаешь?
Ведь не раз и не два рассказывал, как выглядит средний торговый центр две тысячи десятого года, сколько примерно стеллажей в «Ашане» отведено под одну только колбасу и про тому подобные чудеса капитализма. Как можно было вообще сравнивать это с жалкими «артельными» лавчонками, добравшимися в лучшем случае до уровня ларька у автобусной остановки середины нулевых? Но у Кати была своя точка зрения.
– Ну это же только спиртное и сигареты! – Она была полна энтузиазма. – Так похоже получается на один из отделов ваших магазинов?
– Хм… – Уж очень мне не хотелось расстраивать любимую. – Вообще, на отдел здорово похоже. Тут, в смысле у нас, получалось намного лучше, чем во время перестройки в моей истории. Если дальше так пойдет, скоро заживем, как в Штатах.
– Правда? – заулыбалась Катя. – Здорово как! Догоним Америку, а то и перегоним!
Ну вот, хоть стой, хоть падай. Иной раз приходилось удивляться взрослой мудрости жены. А порой прорывалась такая детская наивность, что сразу становилось понятно: в свои двадцать четыре она еще такая девчонка! Эх! Только обнять и поцеловать. И плевать, что вокруг шумит и топчется будущая Тверская.
Вот только если последующая приватизация обычных магазинов пойдет на артельных принципах, в смысле исключительно в собственность трудовых коллективов, верить в «светлое» будущее советской торговли я напрочь откажусь. До сих пор хороший пример перед глазами. В Екатеринбурге будущего я долгое время снимал квартиру в доме, на первом этаже которого во времена социализма находился огромный центральный гастроном с едва ли не лучшим в городе снабжением. Целый квартал здоровенной стеклянной витрины, да еще в уходящих на боковые улицы «хвостах» – овощной и кафе. Под магазином удобный двухъярусный подвал, такой, что может заехать грузовик. Приватизировал все это богатство трудовой коллектив.
Через десять лет можно было увидеть итог «эффективного самоуправления». Гастроном съежился до малюсенького загончика на пару касс, и пяток злобных престарелых продавщиц восседали среди постоянной вони, сочившейся от протекающей канализации. Все остальное, включая подвал, было распродано и сдано в аренду. Мне пришлось ходить лишнюю пару сотен метров в один из отстроенных «с нуля» частных продмагов, который работал явно лучше магазинов «старой школы».
С другой стороны, имелся отрицательный «артельный» пример и в макроэкономике. Учебники истории моего детства содержали весьма скептическое описание «югославского пути».
В этой стране коммунисты все раздали на самоуправление трудовым коллективам, ввели выборность руководителей, в результате без крепкой хозяйской руки или контроля ЦК партии промышленность и торговля пошли вразнос. Логическим завершением процесса дезинтеграции стали гражданская война и вторжение НАТО в тысяча девятьсот девяносто девятом году.
…Даже жалко, что Шелепин давно не расспрашивал меня о будущем. Да и вообще, ведь явно шел процесс модернизации электронной промышленности, в МЭПе витали слухи о новых заводах и целых научно-производственных комплексах. А меня как будто закрыли в узкие границы НИИ «Интел». Чертова секретность! Приходилось лишь по косвенным признакам догадываться о грядущих переменах.
Такое прогрессорство «на окладе» начало здорово напрягать, совсем не привык жить от получки до подачки. Ох как хорошо последнее время я понимал состояние своего отца, когда он пытался в середине восьмидесятых подготовиться к неумолимо накатывающим, но совершенно непонятным переменам без потерь для благосостояния семьи. А ведь даже не взбрыкнешь толком с женой и маленьким ребенком…

Глава 9
Новые горизонты политики

– Пей до дна! Пей до дна!
Монументальные стены госдачи нового министра внутренних дел сотрясались от дружного рева и топота изрядно выпивших гостей.
Вадим Степанович Тикунов, стоя во главе огромного стола, смущаясь, держал перед собой налитый «с горкой» стакан водки, на дне которого поблескивали три крупные звезды. На первый взгляд – совсем небольшое перемещение, из руководителей МВД РСФСР в МВД СССР. Но в реальности – совсем иной статус. Похожее получилось и со званием, был генерал внутренней службы второго ранга – стал первого. Хорошо в армии, там подобное изменение звучит куда как солиднее – из генерал-лейтенантов в генерал-полковники. Хотя… какое это имеет значение сейчас?! В зале все свои, а значит, прекрасно понимают тонкости советской иерархии.
– Товарищи! Это не только мое достижение, без вашего доверия и помощи… Да зачем мне тогда вообще работать? – Вставший для тоста Вадим Степанович обвел гостей взглядом, повыше поднял стакан, слегка встряхнул, чтобы звезды блеснули золотом. – За вас, друзья! И чтобы тоже до дна, все, сразу!
– Ура! – крикнул кто-то с дальнего конца стола. – Ур-р-ра! – нестройно прокатилось по мере опрокидывания рюмок вдоль рядов гостей.
– За тебя, Вадик! – негромко добавил сидящий справа от министра МВД СССР Шелепин. – Смотри, не подведи нас!
– Догнал ты меня званием, – с притворной обидой заметил сидящий чуть поодаль Семичастный. И неуклюже пошутил: – Вот как сейчас подеремся ведомствами!
– Володь, так моих же больше! – не остался в долгу Тикунов.
– Зато у нас пограничники, во! – не удержался и наступил на больную мозоль МВД Председатель КГБ. – Их как раз десять лет назад нам передали!
Начавшаяся веселая пикировка за столом наконец-то сняла напряжение, которое не отпустила даже выпивка. Тяжело расслабиться за одним столом с Председателем Президиума Верховного Совета СССР, даже если за собственными плечами четыре-пять десятков лет жизни и многие годы партийно-государственной работы. Тем более что многие из гостей совершили за последний год головокружительный прыжок по карьерной лестнице и просто не успели привыкнуть к новому статусу.
Как много изменилось за последний год… Александр Николаевич окинул взглядом набиравшую силу пьянку. Сколько появилось новых лиц? Вон, к примеру, Сашка Качанов, неделю назад назначенный вторым секретарем Московского горкома КПСС, тянет покурить своего предшественника на этом посту, Володю Павлова. Небось даже тут о работе думает, старается получше понять непростые столичные дела. А вот самому товарищу Павлову уже наплевать на интриги Москвы, его ждут Алма-Ата и должность второго секретаря ЦК КП Казахской ССР. Непростое, даже страшное назначение, которое продавили на Президиуме едва ли не силой. «Надо будет не забыть поговорить сегодня с Володей, – напомнил себе Шелепин. – Ведь речь идет по сути о перехвате контроля над второй по величине республикой, тут мелочей быть не может».
Тем более что сейчас республиканским МВД будет некуда деваться, выстроит их новый министр, по струнке ходить будут. В деле восстановления жесткой вертикали управления позиция ЦК осталась непоколебимой, всем надоел хрущевский бардак. «Пусть только кто-нибудь из «национальных кадров» попробует возразить! – Александр Николаевич непроизвольно потер руки. – Мигом отправим на пенсию! И без машины с квартирой!»
…Через несколько часов банкет «дошел до цыган». В самом прямом смысле этого слова – группа изображающих настоящий табор артистов отчаянно пела и плясала на небольшом возвышении в углу. Разумеется, близко их охрана не подпускала, но «творить» на расстоянии никто не мешал. Гремучая смесь широких красных рубах, зажигательный водопад струящихся цветастых юбок, гитары, скрипка и переливающиеся голоса. Они гипнотизировали, и Шелепин незаметно погрузился в свои мысли.
Реформы Никиты Сергеевича в пятидесятых годах затронули не только хозяйственную сферу. Решив вчерне вопрос персонального лидерства в партии, Первый секретарь ЦК пытался перетрясти, разрушить сталинский механизм управления и вполне в этом преуспел. Причем по понятным причинам особенно досталось детищу Берии, МВД СССР. Сначала, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, Хрущев «отрезал» от этого ведомства Комитет госбезопасности. Через два года, как в насмешку, назначил министром внутренних дел профессионального строителя, товарища Дудорова.
Последний не стал глубоко разбираться в специфике, поэтому не возражал против любых прихотей Первого секретаря партии, легко подписывал самые нелепые постановления. Особенно задел силовиков приказ о постепенном прекращении агентурной работы. Участковые, которые раньше попросту обязаны были иметь «доверенное лицо» на каждой лестничной площадке многоквартирного дома, лишились главной опоры в лице «бабуль» и «дедуль», от взгляда которых не ускользала ни одна мелочь. Оперативники потеряли существенно больше. Во-первых, им начисто отрезали источник легкого дополнительного заработка, во-вторых, без оплачиваемых сексотов в криминальной среде расследовать преступления стало намного сложнее. Но хуже всего пришлось резидентам, которыми обычно становились вышедшие на пенсию сотрудники правоохранительных органов. Их лишили зарплаты, положенной за связь с десятком-другим осведомителей.
На этом реформаторская деятельность Первого секретаря ЦК не закончилась. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом было создано новое МВД РСФСР, а союзное Министерство внутренних дел в тысяча девятьсот шестидесятом попросту упразднили. Разваливший работу товарищ Дудоров, будто ничего и не произошло, спокойно ушел обратно на стройку, командовать каким-то ведомством с неудобопроизносимым названием. Однако последним штрихом в деле вытравливания памяти «о прежних временах» стала смена названия – МВД республик переименовали в Министерства охраны общественного порядка.
Пока ударившийся в маниловщину Хрущев рассуждал, «не настало ли время создать добровольные милицейские части», не упустил момент Николай Романович Миронов, заведующий Отделом административных органов ЦК. Во главе ослабленного, но все еще дееспособного МООП РСФСР встал один из «комсомольцев», Вадим Степанович Тикунов, который до этого успел пару лет проработать в должности заместителя Шелепина в КГБ. Надо сказать, что Вадим Степанович на фоне товарища Дудорова оказался более чем неплохим руководителем. Сразу после смещения Хрущева он развил бурную и в общем-то эффективную деятельность. Были взяты «на вооружение» резиновые дубинки и наручники, пошло оснащение автомобилями и радиостанциями, сделали ставку на вербовку агентуры. Резко, сразу на двадцать тысяч человек, вырос штат.
После того как Миронов погиб в авиакатастрофе, его креатура «перешла» к Шелепину. Благодаря неусыпной заботе Александра Николаевича партия не оставила без внимания работу товарища Тикунова, поэтому на XXIII съезде его включили в число кандидатов в члены ЦК и избрали депутатом Верховного Совета СССР. Хотели еще дать орден Ленина, даже представление подписали, но не вышло, сразу после съезда Президиум ЦК неожиданно принял очень жесткое решение по прекращению «юбилейных» кампаний.
К середине тысяча девятьсот шестьдесят шестого года процесс централизации управления СССР под «крышей» союзных министерств наконец-то докатился до МООП. Семнадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года было восстановлено Министерство внутренних дел СССР. Но вот за пост руководителя пришлось серьезно побороться. Леонид Ильич и его сторонники хорошо понимали, что назначение Тикунова значительно усилит сторонников Шелепина. Сопротивлялись ожесточенно, по всем правилам аппаратных игр пытались вбить клин в блок Шелепина – Косыгина – Воронова. Но сделать так ничего и не смогли.
Так что праздник на даче МВД состоялся не только по поводу назначения нового министра. Можно было без преувеличения сказать, что Александр Николаевич и его команда отмечали собственную победу. И совсем не малую, наоборот, теперь перед «комсомольцами» открывались новые горизонты. Наконец-то полем битвы стал не ЦК или Совмин, а весь Советский Союз.
– Скучаешь? – Пришедший с улицы Тикунов весело вернул Шелепина в настоящее. – До сих пор не пойму, как ты смог добиться моего назначения. – Он доверительно склонил голову в сторону собеседника и, противно дохнув только что выкуренной сигаретой, признался: – Я уже не верил, что получится.
– Не благодари, еще пожалеешь! – щелкнул ногтем по рюмке Александр Николаевич. – Наливай! Задумался вот, так и забронзоветь недолго!
– А чего жалеть-то? – удивился Вадим Степанович. Быстро, в пару «бульков» разлил «Столичную» и продолжил: – Вроде уж пятый год скоро как на МВД.
– Сравнил, тоже мне! СССР – не РСФСР, масштаб совсем другой.
– Раз партия сказала «надо», мы ответим «есть!». – Тикунов постарался придать лицу выражение тупого служаки.
Получилось неубедительно. Круглое лицо, широкий, покрасневший от выпивки нос и курчавые волосы в сочетании с излишней полнотой придавали Вадиму Степановичу совсем не бравый, а, наоборот, домашний, почти комедийный вид.
– Вадик! Очнись! – Шелепин резко отставил водку в сторону. – Пойми наконец, это не шутки! Тебе придется чистить всю республиканскую верхушку! Там каждого второго надо срочно, безотлагательно менять! Заворовались, страх и стыд потеряли! Ради выгоды своей уничтожат Союз, разорвут на клочки! Или… – Его голос стал холодным как лед. – Скажи сразу, если задача тебе не по силам. Пути назад не будет!
От слов Шелепина неожиданно повеяло знакомым по рассказам старших товарищей ужасом. «Ему нужен Берия!!!» – наконец осознал сказанное Тикунов. В ответ на невысказанное желание призрак кровавого сталинского палача как будто сел напротив и заглянул… Нет, не в глаза, прямо в душу! «Так вот ты какой! – пронеслась в голове министра МВД мысль. – Неужели помогать мне пришел?» Лаврентий Павлович молча кивнул и через несколько бесконечных мгновений растаял в воздухе.
– Неужели так серьезно? – Тикунов непроизвольно качнул головой, пытаясь отогнать воспоминания о блеснувших сквозь просвечивающий туман стеклах пенсне.
– Вадим, все намного хуже, чем кажется из Москвы. Намного! – повторил Шелепин с нажимом. – Хотя еще не поздно. По крайней мере, я на это надеюсь, особенно если удастся пропихнуть Устинова на место Малиновского.
– Армия?! – ошеломленно спросил Тикунов. – Ты думаешь, настолько…
– Я же не зря сказал! – отрезал Александр Николаевич. – Никаких шуток!
– Саша, да брось! Ты сам намекал, что в Грузии Кучава с твоей подачи сместил Мжаванадзе, в результате куча совпартработников оказалась под следствием. Но даже у них все спокойно!
– Эх, Вадим, Вадим… Пойми, там ситуация уже созрела, мы по сути заменили один клан другим, обычное дело для Кавказа.
– Уверен, сил МВД хватит для решения любой проблемы, – твердо заявил Вадим Степанович ощутимо севшим голосом.
– Да?! – Шелепин скептически хмыкнул и опять потянулся к рюмке. – Не надо обманывать хотя бы себя. Советской власти во многих областях Кавказа и Средней Азии попросту нет, одна видимость.
– В крайнем случае, Володя Семичастный всегда нас поддержит, – постарался пошутить новый министр МВД.
Но получилось это как-то крайне неубедительно. В голове не укладывалось: чуть не на пятидесятом году Советской власти снова вставал вопрос… А как же «Союз нерушимый республик свободных»? Спорить с Шелепиным?! Да он все на пять ходов вперед знает и видит!
– Хорошо! – внезапно и до конца «сломался» министр МВД СССР. – Саша, я постараюсь. Ты не пожалеешь!
– Вот это правильно! – Шелепин не удержался, хлопнул собеседника по плечу. – Вместе мы точно победим! И вообще, пойдем к ребятам, поговорим, а то совсем от коллектива оторвались.
– Испугались они блеска звезд да твоих регалий, теперь подойти боятся! – нервно пошутил Тикунов, возвращение прежней темы разговора его пугало. – Пойдем, конечно!
О чем могут говорить изрядно выпившие мужики? Конечно, о работе! Вернее, навязшей в зубах ЦК теме – уборке и вывозе зерна, обмолоте, грузовиках и элеваторах. И не будет ничего удивительного, если конструктор самолетов, председатель Гостелерадио и первый секретарь МГК станут до хрипоты спорить о реальности рекордного урожая зерновых в Сараевском районе Рязанской области. Ни капли рисовки или лукавства – страна реально «ела» то, что собирала на полях, не балансируя на потоке экспорта-импорта.
Однако со стороны смотреть на процесс было по меньшей мере забавно. Поэтому подошедший Шелепин не выдержал и с ходу постарался разрушить стереотипную картину.
– Эх, были бы средства космического наблюдения за землей, – посетовал он, вспомнив Google Earth на ноутбуке пришельца из будущего. – Враз урожайность подняли бы.
– В смысле? – удивился Егорычев.
– Так посмотрел на экран… или распечатку фотоснимка… и можно понять, что убрано и как сложено. – Увидев в глазах собеседников непонимание, он продолжил: – Вот смотрите, берем большую фотографию, и все видно, тут скошено или стоит еще пшеница, а здесь все в кучах навалено и даже не закрыто.
Шелепин не смог удержаться и еще раз вспомнил ощущение всемогущества, которое появилось во время прокрутки по дисплею ноутбука закешированных окрестностей Н-Петровска, Иерусалима и Парижа.
– Брось, разве это возможно? – Месяцев пренебрежительно махнул рукой. – Это же какие объективы нужны!
– Американцы, говорят, уже умеют, – посетовал Александр Николаевич. – Да и потом, теоретически ничего сложного нет. Только техника очень тяжелая и дорогая.
– Интересно, но никак не вытянуть, – возразил Егорычев. – Сам же видел фотографии с орбиты. Там озеро от поля не сразу отличишь.
– Товарищи, а зачем вам обязательно космос? Все можно наблюдать с самолета, – неспешно заметил Артем Микоян, брат Генерального секретаря. – Над своей-то территорией это совсем несложно.
Анастас Иванович, старый опытный политик, старался выдерживать одинаковую дистанцию от Брежнева и Шелепина. Но по меньшей мере не препятствовал сближению с «комсомольцами» брату, директору и главному конструктору «миговского» ОКБ-155.
– В самом деле? – пришла очередь удивляться Шелепину. – И что для этого потребуется?
– Камеру на самолет поставить, и все? – недоверчиво переспросил Егорычев.
– Определенные проблемы могут возникнуть. – Артем Микоян бравировал своей неожиданной компетенцией. – Наверняка нужно будет установить систему удержания заданного курса, несколько фотографических камер для съемки в разных диапазонах. И еще – не меньше десятка человек, чтобы все это хозяйство обслуживать.
– Получается, надо пассажирский самолет переоборудовать?
– Разумеется, – подтвердил Микоян. – Жалко, на Миге ничего похожего не делают, но хорошо бы подошел Ту-104 или Ил-18.
– У нас в народном хозяйстве и так самолетов не хватает! – снова попытался развалить идею Егорычев. – Думаю, проще обойтись выездными проверками.
– Можно военных привлечь, им все равно летать надо для практики, – заметил Шелепин. – Кстати, в Ту-95 любое оборудование поместится, если несколько изношенных самолетов снять с боевых дежурств, стране только польза будет.
– Тяжело будет переоборудовать, – покачал головой Артем Иванович. – Для такого дела нужна большая герметическая кабина, делать ее вместо бомбоотсека не имеет смысла. Проще взять гражданский самолет, Ту-114 как раз из девяносто пятого переделан. Хотя… – Микоян машинально поправил свою роскошную для шестидесяти лет прическу. – Да зачем вам такая огромная кофемолка, шумит страшно, если низко пролетит – стекла из окон вылетают. И для обслуживания нужно специальное оборудование на аэродроме.
– Значит, Ту-104 или Ил-18?
– Мне больше Илы нравятся, – заметил главный конструктор. – Но по большому счету все равно, тем более что им на смену вот-вот придут Ту-134 и Ил-62, старую модель так или иначе придется постепенно снимать с пассажирских перевозок.
– И большую территорию так можно захватить? – не удержался от практического вопроса Тикунов.
– Никак не меньше тысячи квадратных километров за вылет, скорее, больше, – быстро прикинул Артем Иванович. – Вот только…
– Кто будет обрабатывать эти данные! – перебил Шелепин. – Пусть масштаб метр на миллиметр фотографии, это значит, что на здоровенный снимок влезет участок меньше чем километр на километр!
– Именно в этом и проблема, – охотно подтвердил Артем Иванович. – Для понимания ситуации в одном совхозе потребуется рассмотреть не одну сотню фотографий.
– Ох! – не удержался министр МВД. – Да у нас на это сотрудников не хватит!
– Зато сколько возможностей! – Микояну-младшему идея явно нравилась, он не хотел, чтобы про нее просто забыли. – Представьте, если в систему добавить РЛС, то, скорее всего, можно будет дистанционно определять кучу важных параметров, например, влажность почвы, глубину снега, высоту травы…
– М-да, действительно жалко! – Шелепин скорчил грустную гримасу. – Надо бы все же хоть несколько подобных самолетов подготовить на всякий случай.
Но душа его ликовала. Вот оно, то самое решение многих административных вопросов! Пусть без ЭВМ и орбитального телескопа невозможно выстроить систему эффективного наблюдения в масштабе страны. Но зато вполне реально собрать мощнейший, убийственный компромат на вставшую поперек течения фигуру, от секретаря обкома до последнего председателя колхоза. Причем заниматься всем этим вполне возможно будет не в рамках заинтересованного в сокрытии проблем аппарата ЦК или Совмина, а как положено, по линии МВД.
Тут подтолкнуть проверку, там направить комиссию. Без прямого участия кого-нибудь «с самого верха» это ничего не даст, сколько раз пробовал подобное, все без результата. Проверяющие тоже люди, даже в РСФСР случаи выявления подтасовок в ходе инспекции КПГК оказались единичными и малозначительными. В среднеазиатских республиках вообще пробовать подобное не стоило. А тут имелась возможность послать самолет с другого конца страны, и пожалуйста – достоверная картина с поля, стройки или даже крупного завода. Конечно, микроэлектронику или другой точмех на фотографиях не увидишь, но кто же их будет развивать за пределами РСФСР после записок из будущего?!
– Вадим, возьмешь себе пару авиалайнеров для борьбы с нарушителями правопорядка? – уже весело спросил Шелепин. – Пилотов Аэрофлот выделит, а вот обслуживать и искать, как их применить, уже твоя забота.
– Ох, ну и удружил! – невольно вырвалось у министра МВД. – Может, сразу в Минсельхоз?
– Да кто их там использовать-то сможет? – удивился даже Месяцев. – Техника сложная, «колхозники» все загубят. И потом, плохо они сами себя проверять будут.
– Вот так устраивай банкеты для друзей, – хоть и не всерьез, но все же явно обиделся Вадим Степанович. – Хорошо хоть не сразу космическим кораблем озадачили.
– Ничего, это дело поправимое. – Шелепин достал блокнот и записал туда идею Микояна-младшего. – Погоди, придет время, и будет у нас орбитальная станция МВД СССР!
Соратники дружно и беззаботно рассмеялись. Хотя Александр Николаевич и не думал шутить.

Линдон Джонсон низко наклонился над простым до аскетизма столом, словно какой-то безвестный снабженец притащил его в Situation Room с кухни собственного дома. Легкомысленно светлый шпон отделки успел слегка обшарпаться, впрочем, внимание тридцать шестого президента США было полностью поглощено расстеленной в специальном боксе картой Вьетнама, по которой министр обороны США Роберт Макнамара с помощью главнокомандующего Уильяма Уэстморленда передвигал «фишки» боевых частей. Белоснежные манжеты мужчин далеко вылезли из-под рукавов строгих черных костюмов. «А ведь у Роберта рубашка подороже, чем у других, будет!» – с легкой брезгливостью потомственного шляхтича отметил один из советников администрации по внешней политике, сидящий за дальним концом стола Збигнев Казимеж Бжезинский.
Надо сказать, что среди собравшихся «тяжеловесов» тридцативосьмилетний руководитель Institute on Communist Affairs выглядел почти мальчишкой. И действительно, своим присутствием в оперативной резиденции президента США молодой доктор политических наук был обязан исключительно своему патрону, вице-президенту Губерту Хамфри. «Наконец-то мое мнение понадобилось президенту напрямую, а не через бюрократов аппарата, – не удержался от самодовольной мысли Бжезинский. – Такой шанс построить карьеру нельзя упускать». Он продолжил размышлять, скрывая рвущуюся наружу радость: «Ведь Хорейшо на следующих выборах вполне может победить! Советник президента США по национальной безопасности – это ли не то, к чему эмигранту стоило продираться чуть ли не два десятка лет?!»
– Спасибо, господа, – наконец устало разогнулся Линдон Джонсон. – Теперь ваши оперативные планы мне более-менее понятны. Присаживайтесь! – Он пригласил жестом генералов и сам тяжело уселся в модное дерматиновое кресло во главе стола. – Значит, обещаете к выборам навести порядок?
– Морская пехота находит и уничтожает, – поспешил со своим любимым термином главнокомандующий. – Затем в зачищенные от крупных соединений вьетконга зоны входит армия. Эта тактика приносит успех, при небольших потерях мы можем контролировать обширные районы.
– На мой взгляд, проблем не предвидится, – добавил министр обороны. – Сопротивление хоть и ожесточенное, но разрозненное. Так как у нас подавляющее преимущество в авиации и тяжелом вооружении, по-настоящему бойцам опасны только засады и вооруженные гражданские.
– С советскими зенитными установками научились бороться? Русские в газетах пишут, что вьетнамская армия сбивает наших парней сотнями.
– Мистер президент, они успешно нейтрализованы! – не допускающим сомнений голосом заявил Уэстморленд.
– Совсем? – недоверчиво уточнил Джонсон.
– Ракеты вьетнамцы запускают постоянно. – Главнокомандующий был по-прежнему краток. – Но не попадают.
– Насколько знаю, Зиап в ярости, – улыбнулся Макнамара. – В последнее время, когда в USAF стали два-три машины из атакующей группы выделять для установки сплошных радиопомех, потери от зенитных ракет снизились почти до нуля. Хо Ши Мин настойчиво требует от СССР нового оружия, но ему постоянно отказывают.
– Нет у коммунистов ничего против нашей электроники, – похвастался Уэстморленд. – И никогда не будет!
– Откуда тогда у них такие бодрые сообщения в прессе?
– Мистер президент, они засчитывают победу, если метка самолета пропадает с экрана радара, – объяснил министр обороны. – При этом в четырех случаях из пяти самолет остается цел и невредим. Даже если машина серьезно повреждена, пилот, как правило, дотягивает до моря, а там риск попасть в плен минимален.
– Хорошо! – наконец отбросил сомнения Джонсон. – Сейчас принесут кофе, а мы пока послушаем господина Бжезинского, специалиста по стратегии борьбы с коммунизмом.
– Пожалуйста, Збигнев! – поощрительно махнул рукой Хамфри. – Ты мне недавно рассказывал весьма интересные вещи.
Доктор политических наук поспешно вскочил из-за стола и занял место у стенда с заранее подготовленными картами.
– Господа! – с заметным от волнения акцентом он начал свой доклад. – Если посмотреть на истоки войны во Вьетнаме, то можно подумать, что она почти случайна. Вернее, могла произойти чуть ли не в десятке похожих мест. Одна из бывших колоний, к власти в которой пришли коммунисты. Вернее, это, безусловно, произошло бы без нашего вмешательства. Никаких особо важных интересов США в этом регионе не было, но уж очень красиво укладывалась ситуация в «теорию домино» господина Даллеса.
– Потом Джон нашел повод ответить Хрущеву за карибское обострение, – не удержался Джонсон. – Но продолжайте, продолжайте.
Базовые тезисы геостратегической картины мира в интерпретации Бжезинского оказались неожиданно масштабными. По сути, он расставил государства-фигуры на исполинской шахматной доске, постаравшись выделить роль каждой страны в отдельности. Особо досталось вечно «ломающейся» Франции де Голля, которая никак не могла забыть о былом величии галлов, разделенной, но быстро набирающей былую мощь Германии, богатом нефтью Ближнем Востоке, даже Африка нашла свое место в общем замысле истории. Обделен вниманием остался лишь «задний двор США», Южная и Центральная Америка.
Разумеется, большая часть фактов была хорошо известна слушателям. Однако в данном случае развернутая на демонстрационном стенде картина служила лишь прелюдией для углубленной теории «Оси истории», или, иначе говоря, Хартленда адмирала Маккиндера. Как оказалось, события последних двадцати лет не отправили размышления начала века на свалку истории, напротив, заставили их звучать необычайно свежо и актуально.
– Легко можно видеть, – продолжил руководитель Института по вопросам коммунизма, – что факты в общих чертах подтверждают основной тезис: «Кто контролирует Восточную Европу, тот командует Хартлендом; кто контролирует Хартленд, тот командует Мировым островом Евразии и Африки; кто контролирует Мировой остров, тот командует миром». По итогам прошлой войны СССР далеко вышел за границы Хартленда. Сбылся страшный сон политиков старой британской школы, теперь не Восточная Европа распоряжается огромными ресурсами Евразии, а совсем наоборот. Более того, технический прогресс наконец позволил русским связать огромные пространства железными дорогами и полноценно использовать замерзающие порты в Северном Ледовитом и Тихом океанах. Судя по всему, они сами до конца не понимают, какой колоссальный инструмент получили в свои руки. Но наладить поставки во Вьетнам сухопутным путем коммунисты все же догадались!
Бжезинский закрепил на доске очередной лист карты, на этот раз расчерченной стратегическими транспортными коридорами Евразии. Описав в общих чертах открывающуюся картину, акцентировал внимание на итоге:
– Как видите, господа, они могут оперировать железнодорожными маршрутами между всеми, повторяюсь, всеми океанами планеты. Даже Индийским! По большому счету для полноты картины не хватает только контроля над Ираном. А их ракеты?! Чтобы уничтожить любую страну, Советам вообще не нужен флот! Что проку во владычестве над морями в духе доброй старой Англии? Любой ресурс самого большого континента мира все равно доступен коммунистам! Так что можно констатировать факт – Евразия уже не наша. Морские державы спасает только то, что противник использует свои новые возможности, как дикарь дубину, а не как хирург скальпель. Но…
– Только пока СССР и Китай выступают единым фронтом! – не выдержал министр обороны.
– Если их не разорвала на части культурная революция, – довольно осклабился Джонсон. – Говорят, последнее время железнодорожные составы через Синдзян и Внутреннюю Монголию сопровождали советские пограничники. Но к лету и это движение прекратилось.
– Именно так! – обрадовался докладчик. – Из этого можно сделать очень простой вывод, вернее, даже два. Во-первых, война в Индокитае должна вестись совсем не за Вьетнам. Да вообще, все равно, есть эта страна на карте или нет! Поэтому картину мира надо изменить!
Бжезинский быстро закрепил на доске очередной лист карты мира, который, впрочем, больше оказался похож на карикатуру. На месте Вьетнама был показан огромный синий клин, разрывающий на части границы Китая и СССР вместе со всеми путями сообщений.
– Вот примерно так и наши вооруженные силы должны нанести удар, как молотом, чтобы разорвать этот проклятый коммунистический союз на куски! Можно делать что угодно и как угодно, но результат должен быть не тут. – Бжезинский показал на практически утративший свои очертания контур Вьетнама. А вот здесь! – Он провел пальцем по Амуру и Уссури. – Как только между коммунистами прольется кровь… настоящая, русская и китайская, тогда армия США сможет спокойно уйти из Вьетнама. Но не раньше!
На несколько минут повисла тишина, присутствующие еще не рассматривали ситуацию под таким неожиданным углом и теперь пытались получше понять все плюсы и минусы предложенной доктрины. Только уже знакомый с ней Хамфри улыбался, довольный эффектом, который произвел его протеже. Наконец Джонсон прервал молчание:
– The apple of discord! Браво, господин Бжезинский, такого прочтения войны в Индокитае еще никто не предлагал. Что ж, играть в такую игру действительно можно втроем.
– Сейчас желтозадым нечего предложить друг другу для замены русских зенитных ракет, – задумчиво пригладил свои и без того гладко зачесанные назад волосы министр обороны. – Против USAF их добровольцы с «калашниковыми» много не навоюют.
– Выходит, Советы грамотно отдают инициативу Китаю как раз тогда, когда он не может ее взять, – с неподдельным удивлением констатировал президент США. – Это хороший тактический ход, который может вынудить дядюшку Хо быть посговорчивее.
– Не думаю, что это обдуманно, скорее, им просто повезло, – фыркнул Уэстморленд.
– Сложно сказать, последнее время их Presidium начал демонстрировать немалый здравый смысл, – поспешно вставил Бжезинский. – Но полагаю, стратегия Советов намного более проста: «Сосед моего соседа является моим союзником». То есть русские всего лишь пытаются окружить строптивый Китай кольцом своих сателлитов. Не слишком плохая идея, но в то же время мы можем повернуть это к своей выгоде. Мао Цзэдун явно не в восторге от такого «предательства интересов коммунизма». – Последние слова докладчик сказал по-русски, впрочем, его прекрасно поняли.
Сидящие за столом джентльмены молча переглянулись. Для выводов слова не требовались.
– Допустим… – медленно сформулировал мысль Макнамара, – мы на самом деле будем вести войну за разрыв Китая и СССР. Но вы сказали «во-первых». А что «во-вторых»?
– Эта часть не военная… – чуть замялся докладчик, но, встретив заинтересованный взгляд президента США, продолжил: – Мне кажется, сама концепция контроля над территориями устарела. Америка первой в мире должна встать над теорией Хартленда, перестать рассматривать отношения между странами в виде иерархической пирамиды. Напротив, мы должны встать в центре взаимозависимой вселенной, такой, в которой власть осуществляется через постоянное маневрирование, диалог, диффузию и стремление к формальному консенсусу. Хотя все это должно в конце концов иметь единый источник, а именно: Вашингтон. Так будет лучше для всего мира! И вообще, нужно добиться, чтобы американский образ жизни стал самым привлекательным, им должны гордиться, и именно к этому обязаны стремиться иные страны…
К концу своей пафосной речи Бжезинский явно смутился под циничными взглядами старых опытных политиканов. Ему казалось, президент едва сдерживается, чтобы не укорить наивного доктора политических наук прошедшими сквозь века словами: «Пусть ненавидят, главное, чтобы боялись». Поэтому он решил пропустить длинную логическую связку и постарался побыстрее закончить выступление заранее подготовленной фразой:
– Полагаю, наша евразийская геостратегия должна строиться на целенаправленном руководстве динамичными с геостратегической точки зрения государствами и осторожном обращении с государствами-катализаторами. При этом существует два равноценных интереса Америки: в ближайшей перспективе – сохранение своей исключительной глобальной власти, а в далекой перспективе – ее трансформация во все более институционализирующееся глобальное сотрудничество. Употребляя терминологию более жестоких времен древних империй, необходимо предотвращать сговоры между вассалами, сохранять их зависимости от общей системы безопасности, защищать и удерживать в покорности подчиненных, а также не допускать объединения варваров.
Дослушав последние слова скорее из вежливости, Линдон Джонсон попросту махнул рукой докладчику:
– Збигнев, присаживайтесь поближе. Полагаю, нам есть что обсудить без ваших заумных слов.
– Расскажите, как вы оцениваете последние изменения в ЦК КПСС. – Хамфри бросил своему советнику спасательный круг. – Кто там сейчас реально контролирует ситуацию?
– О-о-о! – обрадованно протянул Бжезинский, усаживаясь поудобнее. – К власти пришел очень странный блок. Сталинист Шелепин, сторонник странных экономических реформ Косыгин и весьма заурядный хозяйственник Воронов. Да еще плюс к этому Генеральный секретарь Микоян, старый торгаш-армянин. Нам не удалось достоверно выяснить, что вообще может связывать этих людей, кроме сиюминутных тактических целей. Поэтому многие были уверены, что сразу после съезда они начнут ожесточенную грызню за власть. Однако этого не произошло. Скорее наоборот, судя по назначению нового министра МВД СССР, эти «члены Президиума» уже полгода демонстрируют удивительную способность работать в одной команде и на единую цель.
– Бизнесмен на месте коммунистического Генерального секретаря, – легко, явно не вдумываясь в смысл советских интриг, заметил министр обороны. – Бывает же такое!
– Насколько нам известно, он так давил на своего министра торговли, господина Струева, что тот совсем измучил несчастного Остина Альбу, провел с ним тридцать два раунда переговоров по какому-то никчемному вопросу рассрочки старых долгов. Сумма была менее миллиона фунтов в год, а торговались, похоже, вообще за сотню тысяч.
– Однако! – рассмеялся Линдон Джонсон. – Такое крохоборство чересчур даже для меня!
– А что Микоян делает с Насером? – не смог удержать улыбки Бжезинский. – Он же из него выжимает все до апельсиновых корок! Русские развернули в окрестностях Александрии несколько заводов, консервируют овощи и льют выжатые суррогаты фруктов по жестяным банкам, по два галлона каждая! И представьте, прямо так и выставляют в своих магазинах!
– И покупают? – удивился Хамфри. – Столько не всякая семья выпьет!
– Конечно! У коммунистов в магазинах пустые полки, называется «дефицит», – вставил последнее слово с отчетливым русским акцентом Бжезинский.
Присутствующие заулыбались. Пресса регулярно и нелицеприятно рассказывала и проблемах простых людей в СССР и о том, какими дикими глазами смотрят на изобилие западного мира редкие туристы «с той стороны» железного занавеса.
– Это еще что, – продолжил специалист по геостратегии. – Последнее время Советы бамбук прямо стволами везут из Вьетнама. Как будто в Сибири лес кончился. А под плетенную из ротанга мебель недавно суда арендовали – так торопились. И рыбой не брезгуют, но ее Хо Ши Мин отдает только в крайнем случае, самим не хватает.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок…
– Сильно обижаются вьетнамцы? – поинтересовался Джонсон. – Может, наконец одумаются да прекратят войну?
– Совершенно исключено! Про идеологию там не забывают, – не оставил места надеждам Бжезинский. – Тем более что наши коммерсанты еще хуже, они валюту потребуют, а русские зачетами по продовольствию и ширпотребу договариваются.
– Но все же, – сделал еще попытку прояснить вопрос президент США. – Если дикари поймут, что подачки за обещания строить коммунизм кончились и хоть как-то, но расплачиваться придется? Притихнет мировая революция?
– Не думаю, – заметил Хамфри. – Этим обезьянам бананов и всякой чепухи не жалко. Да и в речах… Недавно Воронов по случаю возвращения из вояжа в Бангладеш закатил митинг на большом московском заводе, так с трибуны орал, что капитализму более пары пятилеток никак не протянуть. Толпа рабочих охотно скандировала лозунг о победе мировой революции. Так что в мозгах у них ничего не поменялось.
– Тут есть парадоксальный момент, – профессионально отметил Бжезинский. – Линия по снижению помощи коммунистическим режимам поддерживается их «ястребами» типа Шелепина, Воронова, Мазурова, Устинова. Напротив, умеренное крыло Брежнева усиленно критикует эту позицию.
– Полагаю, это чисто аппаратное, – отмахнулся Джонсон. – Так сложились личные интересы, они так похожи в риторике, что без труда могут поменяться ролями. А действия Микояна на этом фоне больше напоминают декоративное закручивание гаек.
– Тем не менее, их инициатива с ограничением количества ядерных боезарядов на уровне десяти тысяч штук наделала проблем нашим пропагандистам, – возразил Хамфри. – А плакат про борющуюся за мир дамочку разошелся даже среди студентов Йеля.
– Это та, у которой «младший сын воюет во Вьетнаме, средний – высадился в Доминикану, старший – военный консультант в Пакистане, муж собирает на заводе минитмены»? – Джонсон скорчил недовольное лицо. – Его еще «Правда» на центральном развороте печатала?
– В точку, господин президент! – Хамфри постарался сгладить недовольство Джонсона. – Надо сказать, давно у Советов не было подобных творческих прорывов.
– Прошу простить, господа, – вмешался Бжезинский. – Мы проанализировали их платформу, в смысле содержание выступлений за последние несколько лет. Так вот, получается, что количество антикапиталистических лозунгов уменьшилось за последний год примерно в восемь, я подчеркиваю, в восемь раз. Можно сказать определенно, к власти в СССР пришли прагматики, готовые ради своих целей поступиться идеологией. Еще пять лет назад подобное казалось ненаучной фантастикой!
– Beware of a silent dog and still water! – не удержался от поговорки Макнамара.
– И какие же у них цели? – вычленил главное Джонсон. – Чем Советы хотят удивить мир в следующий раз?
– К сожалению, что-то основное нам определить не удалось, несмотря на все приложенные усилия, – развел руками геополитик. – У них полным ходом идет промышленная модернизация. Покупают оборудование для химических производств, машиностроения, автомобилестроения, микроэлектроники и точной механики… Очень широкий спектр. Военное производство незначительно сократили, но там результаты пока сложно оценивать достоверно. Вообще, наш институт недавно отсылал в администрацию развернутый доклад по этим вопросам…
– К-хе! – предостерегающе кашлянул Хамфри.
– Эти бюрократы нас до сумы когда-нибудь доведут! – прогнозируемо отреагировал президент США. – Губерт, ты не кашляй, а позаботься, чтобы исследования этого молодого человека не исчезали в глубинах аппарата!
– Обязательно, господин президент. Хотя в этом нет особой надобности, Збигнев уже давно под моим присмотром.
– Что ж, – взглянув на часы, подвел итог Джонсон. – Думаю, на этом мы пока и остановимся. Кое-что придется обдумать заново, хотя, скорее, это работа дипломатов, а не военных. От вас, господа, – он обратился к генералам, – скорее всего, ничего нового не потребуется. Полностью контролировать юг Вьетнама нам нужно в любом случае, как и поставить на место зарвавшихся коммунистов Хо Ши Мина. А дальше… Кто сейчас знает, какие варианты нам предложит жизнь.

Глава 10
Дрессировка мэнээсов

Предложенная год назад схема моего участия в советском прогрессорском проекте преподнесла неприятный сюрприз. Слишком многое оказалось завязано лично на меня, и передоверить дела кому-либо не представлялось ни малейшей возможности из-за строжайшей секретности. Самая тривиальная текучка начала потихоньку съедать все мое время, не оставляя шансов получить обычные радости жизни. Вокруг был незнакомый мир шестидесятых, рядом любимые жена и дочь, а все время уходило на работу. Еще год такого развития, и придется по примеру топовых партноменклатурщиков прорубать выход из кабинета в соседнюю комнату, ставить там кровать, оборудовать пищеблок, а также поменять секретаршу. Та, что работает сейчас, уж больно страшная, не иначе Катя кадровичке пару кило шоколада занесла.
В связи с этим часто вспоминал свои первые шаги в бизнесе, которые пришлись на начало нулевых. Тогда, в будущем, отец на восемнадцатилетие подарил мне помещение под небольшой магазинчик, которое неожиданно попало ему в руки в результате интриг с городской администрацией. Нельзя сказать, что такое бурное начало предпринимательской карьеры доставило мне массу положительных эмоций. Несчастные «три комнаты с отдельным входом с улицы» успели побывать в руках «цеховиков», которые несколько лет разливали водку из технического спирта Тавдинского или Ивдельского завода. Далеко не маленькие укупорочный и этикетировочный станки работы уралмашевских кустарей были раскурочены в хлам, но не вывезены, впрочем, как и огромная куча грязных бутылок. Да еще контингент работничков этого подпольного производства умудрился покрыть стены несмываевым слоем грязи и граффити, а заодно вдребезги разбить сантехнику.
Денег на приведение помещения в божеский вид родители давать почему-то не спешили. Видимо, надеялись, что я откажусь от рискованного бизнеса и после учебы спокойно устроюсь работать в какую-нибудь крупную фирму. Пришлось поработать грузчиком, плотником и маляром, а на остатки «карманных» денег приобрести приличную вывеску будущего магазинчика «фирменных» компьютеров. После такой сдачи экзамена на аттестат зрелости отец не устоял, выделил первую десятку килобаксов на закупку комплектующих и наем сотрудников. Так у меня наконец-то началось предпринимательство по восемьдесят часов в неделю, с учебой в свободное от бизнеса время.
…Через год можно было подводить итоги. Главным, как ни странно, стало тотальное разочарование в людях. Трех продавцов пришлось уволить за банальное крысятничество. Двоих за невыносимую тупость. Но особо отличился снабженец, который наловчился поставлять под видом новых частей ворованные. Причем он оказался настолько невменяемо жадным, что попался с поличным уже через несколько месяцев. Поделом уроду отдыхать на нарах два года, да только отцу стоило немалых сил вытащить меня из-под набиравшего обороты следствия. И так везде, хорошо хоть мелкий рэкет обходил мой магазинчик стороной после упоминания «ментовской крыши» бывших знакомых отца.
Тем не менее точка безубыточности была успешно пройдена еще до исчерпания первоначального капитала, прибыль оказалась хоть невеликой, но стабильной. Вот только впереди маячил тупик. В условиях дикого капитализма все физически замыкалось на мне. Работа с партнерами шла исключительно под честное слово и полное отсутствие документов. Риски, может, на первый взгляд не смертельные, но несколько раз реально могло повернуться по-всякому. Ко всему этому отчаянная обналичка и неадекватная бухгалтерия открытого на чужой паспорт ООО. Впрочем, так было везде – даже арендную плату заменяли странные платежи, маскирующие тривиальные взятки горадминистрации. Среди всего этого безобразия крутился водоворот черного нала, воронкой вытягивающий деньги с прилавка в сторону отчаянных московских контрабандистов вроде печально знаменитых «Рогов и Копыт».
В результате недолгих размышлений я принял, как показало будущее, совершенно правильное решение. Магазин продал, налег на учебу и начал с нуля строить «белого и красивого» системного интегратора. И не прогадал – мою бывшую торговую точку какие-то лихие ребята сожгли через полгода, новому владельцу пришлось податься в бега, спасаясь от кредиторов.
Так вот, подобную моему первому бизнесу схему работы невозможно масштабировать и расширять совсем как сегодняшнюю параноидально-коммунистическую секретность. Стоило мне не успеть проконтролировать какой-то процесс собственными глазами, как он мгновенно заканчивался исчезновением денег и прочих материальных ценностей. Причем очень сложно было разобраться, куда что делось на самом деле и, главное, кто виноват в процессе диссипации. Всего отличия: в России нулевых – «скорее всего, своровали», а в СССР шестидесятых – «наверняка… потеряли или забыли».
Вот только как мне «выйти из тени» в Советском Союзе? Для семейного и повязанного по рукам и ногам директора НИИ имелся только один способ: как можно быстрее дотянуть микроэлектронику хотя бы до уровня конца восьмидесятых, спокойно отдать специалистам всю провалившуюся в прошлое технику, а самому сосредоточиться на Internet и открывающихся с его появлением возможностях. Facebook запустить, к примеру, Google или Twitter, на худой конец. Главное не забывать, что обезьяну превратил в человека не труд, а эксплуатация ближних родственников и дальних соседей. Применительно к моей ситуации – по возможности интенсивнее загружать НИОКР, выданный в «кормление» ресурс, сиречь сотрудников НИИ «Интел». Благо добрый царь не поскупился, и ставок у нас куда больше необходимого для творческого освоения особо секретных железок двадцать первого века.
Однако для этого предстояло решить самую нетривиальную задачу современности. А именно – обучение и воспитание трудового коллектива. Специалисты в НИИ «Интел» попали, мягко говоря, молодые и не слишком опытные. Вернее, как раз таких, не испорченных советской системой «людей», я старался подбирать на работу. Между тем даже в нулевых годах моей истории процесс вправления мозгов жалкому продавцу компьютеров занимал не менее двух-трех месяцев. И то порой становилось страшно слушать ту ахинею, которую подобный junior manager нес покупателям. Но это еще цветочки, ягодки начались в системной интеграции. Первые полгода «свежий» инженер приносил мне чистый и немалый убыток. Более того, пришлось организовать курс специальных лекций, в течение которого по три часа в неделю я и заместитель вдалбливали в головы сотрудников знания и навыки. Причем вполне по-взрослому, с конспектами, настоящими экзаменами и отчислением, в смысле увольнением туповатых халявщиков.
Руки чесались, хотелось самому сесть за разработку «моника и клавы», но я ограничился постановкой весьма общей задачи, да еще строго запретил Федору консультировать наш научный отдел. Тем более что он совсем недавно умудрился попасть в серьезный по советским меркам переплет, поэтому фактически «ушел в подполье». Виноват был, как это ни странно, лысый дядька Хайнлайн, который Роберт Энсович. И моя ошибка, поддался на просьбы ценного специалиста, испросил разрешения «на прочтение в узких кругах» «какой-нибудь фантастики» у курировавшей книги будущего Антонины Валерьевны Семичастной. И совершенно неожиданно его получил, с условием соблюдения временного интервала – не менее десяти, а лучше двадцати лет от тысяча девятьсот шестьдесят шестого года и без указания авторства. Видимо, очень уж им с мужем было интересно, как подействует буржуазная литература на обычного молодого инженера. Так что получил Федор под роспись «без права выноса с территории НИИ» распечатки «Уплыть за закат» и «Кота, проходящего сквозь стены».
Позднее творчество автора убойного «Звездного десанта» подействовало на неокрепшую психику советского специалиста самым что ни на есть разлагающим образом. Только я понадеялся, что у него все хорошо сладилось с моей бывшей секретаршей, как они разругались в хлам, и начальник отдела технического обеспечения на этой почве пустился во все тяжкие.
В общем, пришел как-то вечерком замначальника ВЦ ТЭЦ проверить работу сотрудников. И застал… Федора с двумя девушками-операторами одновременно. Причем молодые люди консервативно и пристойно, практически не снимая одежды, предавались радостям любви на кресле прямо у «морды» БЭСМ-4. И все бы у них сладилось по-тихому, да, на свою беду, одна из ритмично двигающихся фигур оказалась объектом неразделенной страсти пришедшего товарища. С криком: «Что ж ты, дрянь, делаешь!» – он кинулся на рычащего в экстазе обидчика.
Кончилось все сломанным креслом, здоровенным фингалом у нашего двоелюбца, изорванной наманикюренными ногтями мордой замначальника и залитым остатками шампанского пультом ЭВМ. Однако скандал приобрел эпические размеры, местные ханжи выдули из пустяка настоящее преступление, достойное как минимум четвертования на трибуне партийного собрания всего коллектива предприятия. Хорошо еще, что среди действующих лиц не оказалось членов КПСС, а ТЭЦ была далеко не секретным предприятием. Иначе бы нам с Анатолием это дело вообще не удалось замять.
Федора, в одночасье ставшего живой легендой провинциального секса, я с позором и порицанием «уволил», вернее, на пару месяцев выкинул в «без содержания», прочитав нотацию о полезности правильного использования замков. Ревнивому товарищу с ВЦ ТЭЦ пришлось устроить перевод с повышением в Красноярск, чему он был немало рад после такого облома. Хорошо хоть девушки не доставили проблем: подозрительно синхронно уволились «по собственному» и куда-то переехали, оставив с носом пылающую гневом комсомольскую организацию. Очень надеюсь, что они не сумели сделать копий переводов великого американского фантаста, чтение которого потихоньку завело их в дебри советской версии пантеистического солипсизма.
Так что выбора у меня особого не осталось. Полигон имени товарища Друкера был запущен в опытную эксплуатацию. Его первой жертвой стал научный отдел в лице лидеров, Ивана I и Ивана II (они за эти цифры специально жребий тянули).
Весной тысяча девятьсот шестьдесят шестого года задача создания клавиатуры и дисплея не казалась мне сколько-нибудь сложной. Черно-белые телевизоры в СССР делали все кому не лень.
Электрические пишущие машинки тоже обошлись без космических технологий. Да и образец ноутбука две тысячи десятого года из секретного бокса НИИ никуда не исчез, скорее, наоборот, неторопливо, на трети загрузки процессора, круглые сутки перемалывал зубодробительные числа. Судя по бумагам, которые уже больше года исправно таскал фельдъегерь, сложно было найти ведомство, в интересах которого не использовался бы бедный Dell. Авиация, космонавтика, химия, микроэлектроника, металлургия… Даже от синоптиков как-то раз попала задача. Но суть не в этом.
Меня в разрабатываемом комплекте интересовали в основном дизайн, совместимость с настойчиво продавливаемой в жизнь «гостовской» кодировкой, а также простота производства и эксплуатации. В общем, я довольно неплохо помнил свои первые ощущения, когда нам, третьеклашкам, отдали «добивать» компьютерный класс школы, укомплектованный MSX Yamaha. И хотел получить от местных специалистов что-то примерно похожее, пусть даже из тяжелого и грубого советского металла, а не симпатичного японского пластика.
Чтобы жизнь не казалась Иванам и их творческому коллективу совсем уж простой, я решил дополнить квест разработкой самой дешевой и массовой в двадцать первом веке, но еще неизвестной в текущей реальности единой для всех клавиш пленки-мембраны с выступающими вверх конусами «под кнопки». Уж очень хотелось отказаться от ручной сборки клавиш с их датчиками, пружинками и прочими мелкими детальками.
Что может быть проще, чем штампик, в роли которого выступает вклеенный в вершину «выпуклости» маленький диск токопроводящей резины, замыкающий при нажатии расположенные под мембраной «дорожки».
Не пожалел времени, аккуратно разобрал Dell, хотел вырезать парочку ненужных функциональных кнопок «на образцы». Но внимательно рассмотрел трехслойную мембрану из какого-то необычного на ощупь пластика, полюбовался на напыленные токопроводящие дорожки… И собрал все обратно. Единственная польза от работы – отснял несколько десятков цветных фотопленок. В том числе роскошный вид кусочка клавиатуры, который в подобранном ракурсе вполне мог сойти за «иностранный образец».
Подготовка по теме дисплея была еще проще. Запас пачку рисунков, прикинул общие требования, чуток поностальгировал о King’s Valley и Lode Runner. К этому добавил рекламную брошюрку made in USA, в которой «ящик с экраном» типа IBM 2250 предлагался к заказу всем желающим в комплекте с малой ЭВМ IBM 1130. Той самой, которую умудрился угробить… вернее, излишне творчески скопировать в виде «Машины для инженерных расчетов» товарищ Глушков.
Собственно, единственным существенным вопросом была дилемма – ставить обычный бытовой телевизор или заказывать специализированный дисплей. Конечно, совместимость – немалый плюс, но вот не помню, чтобы в СССР моей истории это сыграло хоть какую-то заметную роль. Как будто начальникам становилось плохо от одной только мысли, что их сотрудники в рабочее время смотрят на экране ЭВМ футбол. А может быть, не нравилось подобное решение самим программистам. Итог один – обилия старых телевизоров на ВЦ в середине девяностых не наблюдалось. Зато всяких терминалов типа «прилизанного» DEC VT100, подозрительно похожей на него «Искры» или Memorex Telex’а с цветными клавишами – таскать не перетаскать.
Наверняка для этого имелась причина, тем более что у специализированных дисплеев существует немало реальных достоинств. Во-первых, они меньше вредят здоровью людей. Целое поколение программистов скажет спасибо за контрастные зеленые буквы и высокочастотную кадровую развертку. Во-вторых, эстетики никто не отменял, нормальный корпус и размер значат многое. Как представлю «Вальс» из дома на рабочем столе – так сразу не по себе делается. В общем, чего тут думать?! Даже первого аргумента достаточно, я же не коммунист, в конце концов, поэтому должен думать сначала о людях, а уже потом о «социалистической экономике».
Сразу после майских праздников я вытащил ребят к себе в кабинет на традиционный чай и чуть ли не полчаса разрисовывал, что именно понадобится нашему НИИ и Советскому Союзу в ближайшем будущем. Можно было бы и дольше разглагольствовать, но пряники кончились, а без них творческий потенциал мэнээсов быстро падал до мнимых величин. Спросил для порядка:
– Все ясно?
– Петр Юрьевич, мы все поняли. Сделаем! – с улыбкой превосходства разума над тупой бюрократией заявил Иван I. Потом добавил, задумчиво ковыряя оставшийся в стакане ломтик лимона ложечкой: – Но зачем это все нужно?
«М-да!!!» – Я чуть не поперхнулся чаем, только глотнуть успел. Вслух, понятно, сказал другое:
– Только что все объяснил! Будет очень удобно контролировать работу ЭВМ на мониторе, программы вводить, данные, результаты смотреть.
– Но ведь результат все равно печатать придется, – удивились Иваны чуть ли не хором. И Иван I добавил с плохо скрываемым апломбом: – Обычная панель управления намного удобнее, вот, к примеру, американцы на System 360 сделали такое…
– Что?! – не выдержал я.
– Читал, у них «морда» три метра в ширину и метр в высоту. – Иван II в порыве энтузиазма даже встал и начал показывать размеры, широко разведя руки. – На нем почти две тысячи индикаторных ламп. Оператору все сразу видно! Вот тут, – он показал рукой на левый верхний угол воображаемого монстра, – состояние первых регистров АЛУ. А там, – он перевел ладонь вправо-вниз, – контроль питания…
– Говорил же вам, нужен дисплей для совсем небольшой ЭВМ, – перебил я высокохудожественную пантомиму. – Можно сказать, что у нас пользователь будет только один, примерно как на глушковском «МИРе». Видели такой?
– Да! – неохотно подтвердил Иван I. – Но только на картинке, там даже характеристик никаких не было. По IBM информации в библиотеке куда больше.
– Ну так «МИР» один всего и сделали, наверное, – зло подтвердил я. – Серии нет, заказать нельзя, зато ученые степени раздали небось целому взводу.
Впрочем, при слове «ученая степень» глаза моих сотрудников начали как-то странно поблескивать, поэтому развивать тему я не стал. Тем более что вопрос устройства «морды» ЭВМ был далеко не праздным. Огромные щитки с лампочками ЭВМ шестидесятых давно ставили в тупик мое представление «о прекрасном». Очевидно, что без подобной нелепой конструкции оператор не может контролировать состояние многочисленных частей огромного электронного механизма. Но с другой стороны, нужно ли ему забивать этим голову?! Не заметил, чтобы при нормальной работе на эти «моргалки» обращали много внимания. Другое дело – при отладке или сбое, тут индикация и пошаговое выполнение программы здорово упрощали жизнь инженерам. Мне даже рассказывали, как можно ловко восстановить состояние регистров вручную после полной перезагрузки по питанию и продолжить расчеты с момента сбоя, пользуясь тем, что данные в оперативной памяти на магнитных сердечниках при таком зверстве остаются в целости и сохранности. Но электричество на ВЦ ТЭЦ по «странной» причине никогда не пропадало, так что посмотреть на этот процесс возможности не представилось.
Сказать честно, я так и не разобрался до конца, можно ли перевести большую часть диагностики БЭСМ-4 с «лампочек» на дисплей. Все равно результатом работы группы, вернее, уже завода Староса должна была стать ЭВМ на одном процессоре. Последний нет ни малейшего смысла диагностировать во время работы, уж если вышел из строя, то сразу и навсегда. Зато протестировать периферию с его помощью не составит особой сложности. Так что я не стал вступать в дискуссию и привел решающий довод:
– Вот, смотрите сами! – На стол, потеснив опустошенные молодым интеллектом тарелки и блюдца, лег рекламный буклет монитора IBM 2250, который вполне современно смотрелся бы даже в начале нулевых. – Кстати, на DECе тоже делают что-то отдаленно похожее. – Тут я продемонстрировал фотографию Type 30 из запущенного в продажу в начале шестидесятых комплекта PDP-1. – Но этот уже устарел, запомните, такой шестигранной формы корпуса и круглого экрана нам не надо.
– Интересное решение, – протянул Иван I, задумчиво разглядывая картинку, на которой какая-то штатовская тетка с идиотской улыбкой корябала световым пером двенадцатидюймовый экран.
– Надо чаще читать зарубежную литературу. – Я злобно отомстил мэнээсам за сомнения в собственной компетентности. – Было бы меньше вопросов.
Помогло преклонение перед Западом и плохое знание иностранных языков. Ох как я хорошо последнее время начал понимать «тупых» партийцев, которые настойчиво требовали от советских ученых и инженеров сделать «как в Америке». Это намного проще, чем объяснять задачу спецам, упертым в собственную уникальную и единственно правильную теорию. Зато в девяностых моей истории ученые не стеснялись кивать «вот если б мы сами, да без направляющей длани КПСС, весь мир завидовал бы…».
Видел я уже это «сами», одна математическая самобытность hand made МИРа и устаревающая без операционной системы БЭСМ-6 чего стоили! А уж интриги… За приставку СНС мать в рабство продадут быстрее толстомордого буржуина с карикатуры в «Правде». NASDAQ на них всех нет!
После постановки задачи где-то на месяц все успокоилось. Сначала думал, прикинут Иваны эскизы по-быстрому на кусочке бумаги и опять придут. Но нет, люди были при деле, весь научный отдел что-то писал, чертил, рассчитывал на логарифмических линейках. Даже в курилке перестали спорить про клюшки хоккеистов и ноги машинисток, все больше за оптимальный угол наклона экрана зажигали. Беспокоить не стал, вроде негде им было особо ошибиться в повторении IBM 2250.
Наконец научный отдел притащил на доклад листы ватмана. Даже чаю просить не стали – так распирало. Посмотрел я на результат советского research &amp; development – и чуть не сел прямо на пол. Имелось от чего. Вариант с одним рабочим местом ребята признали экономически нецелесообразной придурью директора. Но это еще полбеды, самое ужасное, что они выстроили вполне логическую картину нового мира. И начали ее обустраивать своими железками.
Собственно, идея полного отказа от перфокарт и перфолент в пользу дисплея, клавиатуры, магнитной ленты или дисков была воспринята вполне позитивно. Более того, скрепя сердце, ребята согласились на экран вместо традиционного пульта управления с неоновыми лампочками, хотя с трудом понимали, как выводить на него данные во время сбоя системы.
Однако в их представлении программист творил свою «нетленку» исключительно карандашом и ластиком на специальном бланке, эдаком здоровенном листе плотной бумаги, расчерченном на клеточки «ячеек памяти». Затем написанный текст уходил девочкам-операторам, которые пробивали дырки в перфокартах на огромных и страшных «бармалеях». Полученные стопочки бумажных прямоугольничков «скармливались» ЭВМ, где командующий парадом системный программист запускал выполнение задачи. При некоторой удаче раза с пятого процесс заканчивался треском «Консула», АЦПУ или шелестом широченной магнитной ленты, ползущей по пяти рядам подпружиненных натяжных роликов.
Уберем из этой схемы работы перфораторы и получим картину, как у Герберта Уэллса, который в конце XIX века обещал, что «при существующих темпах развития промышленности улицы Лондона через пятьдесят лет будут завалены конским навозом до второго этажа».
Применительно к компьютерам идея великого фантаста воплотилась следующим образом: заказанный дисплей больше всего походил на монстроидальный пульт управления космическим кораблем. Примерно такой я когда-то давно видел в безнадежно испорченном бездарной режиссурой ретрофильме «Туманность Андромеды». Прорисованное тушью на ватмане сооружение поднималось под углом градусов в сорок пять единым скругленным горбом почти от уровня пола, причем мониторы в количестве целых четырех штук были утоплены в эту поверхность так, что наружу выступало только стекло экрана. Рабочие места глубоко «врезали» в конструкцию подобно креслу водителя в торпедо автомобиля двадцать первого века. В довершение картины, клавиши клавиатур торчали прямо из общей поверхности.
Крайнее правое кресло, судя по пристроенному на специальную выдвижную панель «Консулу», предназначалось для управления системой в целом. Крайнее левое было оборудовано световым пером, кроме того, этот торец пульта заканчивался красиво «задизайненным» в общий стиль шкафом.
Воображаемая картина нового мира – страшное оружие. Поэтому специалисты грамотно и аргументированно обосновали свои идеи. Ведь с их помощью было можно:
резко снизить стоимость рабочего места;
добиться существенной экономии площади в зале вычислительного центра;
сократить число конструктивных элементов и упростить процесс производства;
придать пульту управления современный вид;
обойтись единым блоком питания, заодно уменьшить общее потребление электроэнергии;
сэкономить множество прочих элементов, перечень которых был заботливо приложен на отдельной странице;
упростить разводку кабелей, обойтись без строительства кабельростов;
облегчить обслуживание и уборку рабочих мест…
И многое, многое другое. К концу презентации я начал себя чувствовать натуральным врагом трудового советского народа. Не будь послезнания – уже на следующий день НИИ «Интел» в полном составе начал бы мостырить свежеспроектированного монстра, мерзко хихикая над тупостью американцев, которые не смогли придумать этакое чудо без передовой коммунистической теории.
Чтобы окончательно разобраться в ситуации, ткнул пальцем в расположенный слева шкаф:
– Тут, собственно, ЭВМ хотите поместить?
– Нет, – чуть потупил глаза Иван. – Мы не смогли разместить управление графическим дисплеем в самом пульте, пришлось дополнительно поставить шкаф. Понимаю, что не очень красиво, но вообще мы думаем, что для работы с чертежами целесообразно выделить отдельный модуль…
– Ведь и у IBM так сделано! – поспешил с защитой Иван. – Только у них немного компактнее конструкция получилась и за самим монитором стоит, поэтому ее почти не видно на рекламных фотографиях.
– Отдельно – это правильно, – машинально заметил я. – А для этих все поместилось? – показал на два экрана посередине.
– Да! – явно обрадовался вопросу Иван. – Мы такой удачный прототип нашли, IBM 2260 Display Station, специально для текста, двенадцать строк по восемьдесят символов!
– Его бы надо купить и разобрать, – вкрадчиво намекнул Иван II, глядя мне в глаза взглядом кота из «Шрека». – В каталоге всего тысяча долларов стоит. Мы бы его исследовали…
– Беззастенчиво содрали схему один в один? – прервал я. – С отставанием в пятилетку?
– Нет, что вы, Петр Юрьевич! – замахал руками мэнээс. – Гораздо быстрее!
– Конструктивное мышление. – Я не смог удержать сарказма. Впрочем, судя по скромным улыбкам, мои слова приняли за чистую монету. – Ладно, а графический монитор? – с видом грозного контролера поинтересовался я. – Может, и его вам надо?
– Нет… – испуганно отшатнулся от такой идеи специалист. – Капиталисты совсем сдурели, просят более ста тысяч!
– Долларов! – с придыханием добавил Иван I. – Это целая куча золота!
– Вот! Можете же иногда соображать! – Я демонстративно нахмурил брови. – Хорошо, подумаю над вашим предложением. Приходите… В понедельник, самое то будет.
Только дверь кабинета закрылась за Иванами, я тяжело плюхнулся в кресло и вытер пот со лба. Едва не прокололся в своем полном непонимании сложности устройства графического монитора. Нет, я догадывался, что отображать картинки в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году несколько сложнее, чем текст. Но не на целый же шкаф! В «ямахах» из моего школьного детства имелись шикарные игрушки в графике, причем преподавательский монитор был цветным! Впрочем, хорошо то, что хорошо кончается. Позвонил секретарше, чтобы принесла свежего чая и пряников, а сам погрузился в изучение представленной документации.
…Для начала, графика на IBM 2250 оказалась векторной. Не такой, как в привычном мне мире, где линии на экране рисует программное обеспечение компьютера, а как бы вообще, «сама по себе, от рождения». Соответственно, к экрану IBM действительно «прилагали» совершенно нехилую ЭВМ с весьма навороченными возможностями по управлению изображением. Как я не обратил внимания на эдакий курьез – ума не приложу. Не иначе – подействовала сила стереотипов две тысячи десятого года, для которых «чертеж – это Автокад», и не более того.
Зачем придумали такое извращение? Перемножил минимальное разрешение мониторов будущего, шестьсот сорок на четыреста восемьдесят. При черно-белой картинке под сорок килобайтов! Разумеется, нужный объем я уже давно прикидывал, но нашел его вполне реальным в самой ближайшей перспективе, на чем и успокоился. Однако инженеры IBM и НИИ «Интел» мыслили прошлым, а не будущим, поэтому, начиная разработку, они даже подумать не могли о подобных объемах. Тем более что для отображения картинок надо не просто хранить, а реально работать с памятью, значит, ЭВМ должна оперировать сотнями килобайт. Неудивительно, что разработчики решили все преобразования растровой картинки в векторную оставить за специальным контроллером монитора и отдавать на основную ЭВМ только цифровое описание линий-векторов.
Начинать работу с копирования такого монстра было бы сущим безумием. Хватит пока СССР обычного, символьного ввода-вывода. Тем более что у ребят наметился заметный прогресс в миропонимании, после моего ехидного замечания они явно поработали в столичной библиотеке и даже сумели перефотографировать проспект на IBM 2260. Красивый он получился у буржуев, даже завидно. Практически кубическая коробочка небольшого телевизора с приставленной снизу массивной клавиатурой, «как на пишущей машинке». Никаких «модных» закруглений, голый функционал. По технике ничего выдающегося, восемьдесят знаков в строке, двенадцать строк, итого девятьсот шестьдесят байт на экран. Причем в каждом символе восемь на четырнадцать пикселов. Перемножил восемьдесят на восемь, получилось как раз шестьсот сорок точек по ширине. Очень знакомое число! Вот только по вертикали что-то не то выходило, двенадцать на четырнадцать – это сто шестьдесят восемь. На несколько минут я завис, но потом «дошло» – текст на экране надо разделять интервалом! Причем самый симпатичный для пишущей машинки полуторный, по крайней мере, для чистовых документов я всегда старался использовать именно его. Что автоматически дает четыреста двадцать пикселов. Конечно, не четыреста восемьдесят, как в Windows, но все равно, очень похоже на будущее.
Осталось понять, как капиталисты засунули килобайт памяти на ферромагнитных кольцах в такую миниатюрную конструкцию. После непродолжительного копания в документации оказалось, что ларчик открывается просто, как говорится, «слона и не заметил». Дисплей подключался к ЭВМ через «двоюродную бабушку» обычных для двадцать первого века видеокарт под названием IBM 2848. Этот здоровенный ящик «держал» при помощи толстых, явно многожильных кабелей до восьми штук мониторов IBM 2260. Для чего имел на борту аж одиннадцать тысяч пятьсот двадцать бит магнитострикционной памяти в удивительно миниатюрном корпусе, напоминавшем металлическую коробку из-под пиццы двадцать первого века. Очень современно на вид, но в СССР подобного не делали.
Впрочем, при всей красоте решений «голубого гиганта», становилось очевидно, что мы пойдем «другим путем», в духе заветов Ильича. Какой-то несчастный килобайт оперативной памяти в микросхемах я из «Пульсара» или НИИ «Точной технологии» гарантированно выдавлю в самом ближайшем будущем. Тем более что НИИ «Точной технологии» недавно поставил в серию ПЗУ на пятьсот двенадцать бит, причем разработчики справились самостоятельно, без аналога из будущего. Устройство, разумеется, получилось тупое, без возможности перепрошивки и уж тем более – перепрограммирования. Но для знакогенератора вполне сойдет.
В августе, самом сытом месяце года, Коммунистическая партия умудрилась провести очередную реформу. Да еще какую серьезную! Водка подорожала на целый рубль. Мелочь? Только не по меркам шестьдесят шестого года, в котором пол-литра «Столичной» стоили чуть дешевле трех рублей, что в пересчете на зарплату работяг выходило раза в четыре дороже, чем в две тысячи десятом году. Вино тоже выросло в цене, в какой-то хитрой пропорции, но это никого особо не беспокоило. Строки «Товарищ, верь, придет она – на водку прежняя цена…» не повторял только ленивый. Но бухтели тихо, возможно, благодаря неимоверно мощной PR-компании в газетах и по телевизору, в которой «говорящие головы» напрямую связывали подорожание с необходимостью рассчитаться по облигациям займа. Дескать, накопилось их слишком много еще со времен войны, а на то, чтобы погасить, средств у правительства нет и не предвидится.
Никаких подобных мероприятий в своей истории будущего я вспомнить не мог. Наталкивался, конечно, в книгах и кино на смутные рассказы о существовании подобных бумаг, но знания заканчивались где-то на уровне выигрыша в полсотни тысяч, который перепал одному из работников МУРа в фильме «Место встречи изменить нельзя». Учебники истории и учителя хранили молчание, да я и не спрашивал. Тем большим было мое удивление, когда я познакомился с облигациями поближе.
Произошло это событие в первый день осени, как по заказу школьников, солнечный и веселый. Мурлыча под нос далеко опередившую свое время мелодию «Черного кота», я вывалился в коридор из собственной приемной… Шлеп! В меня с ходу впечаталась солидная, под центнер весом, туша радиомонтажницы в распахнутом белом халате.
– Выиграла Нюрка-то! – прокричала тетка чуть ли не мне в ухо с идиотской улыбкой. И только после этого бросила: – Здравствуйте, Петр Юрич, извините!
– Что такое?! – Пытаясь сохранить равновесие, я крепко ухватился за ручку двери. – Где выиграла?!
– Там! Все! – Выдав эту исчерпывающую информацию, успевшая бочком обогнуть меня женщина опять набрала скорость и быстро скрылась за поворотом, только каблуки тяжело пророкотали по лестнице.
– Какого черта?! – только и успел я бросить ей вслед. Но ответа, понятное дело, не получил.
Явный бардак на территории НИИ. Ведь просто так монтажницы в Советском Союзе директоров не сшибают, для этого как минимум должен наличествовать серьезный повод. Впрочем, долго искать причину не пришлось. Запах паленой канифоли от перегретых паяльников выдал безделье отдела шагов за пять от полуоткрытой двери.
Внутри, вокруг одного из столов, шел натуральный митинг. Чуть не вся женская половина НИИ кричала, спорила, размахивала руками.
– Выиграла! Она выиграла! – торжествующе заявила непонятно как вывернувшаяся на меня машинистка. И только потом исправилась: – Петр Юрьевич, Нюр… Анна Михайловна пять тысяч выиграла!
– В лотерею, что ли? – Я назвал единственный пришедший в голову вариант. Спортлото еще не было, а картами или еще чем-то подобным почтенная, разменявшая полтинник мать семейства не баловалась гарантированно.
– По облигации! – разъяснили мне чуть ли не хором стоящие ближе дамы.
– Сегодня специальный розыгрыш напечатали, в три раза больше обычного, – солидно и обстоятельно доложила главбух, которую явно призвали как главного эксперта по денежным делам. – У Нюры номера на листочке переписаны были, а как она увидела выигрыш в газете, так и все свои бумажки сюда приволокла.
Пока сотрудницы тихо расползались по рабочим местам, я протиснулся ближе. Посмотреть было на что. В центре стола красовался огромный чемодан с распахнутой крышкой, доверху забитый празднично раскрашенными бумагами. Не удержался и быстро перебрал десяток самых красивых, пытаясь понять суть открывшегося чуда.
Чего там только не было! Фиолетовые сторублевые облигации «восстановления народного хозяйства» сорок седьмого года, то же самое с паровозом на рисунке от сорок девятого, зеленоватые «развитие народного хозяйства» с трактором на посевной пятьдесят первого, розовые со зданием МГУ от пятьдесят второго, похожие, но с плотиной ГЭС и уже желтые пятьдесят третьего, красные, на манер довоенных червонцев, пятьдесят четвертого года, серо-зеленые, как доллары, пятьдесят пятого и опять почти коричневые пятьдесят шестого… Настоящая, да еще богато иллюстрированная история СССР.
– Ничего себе! – Я ошеломлено прикинул количество. – Это ж сколько тут!
– На пять тысяч двести сорок пять рублей! – прозвучал ответ у меня из-за спины. – Нет, сейчас будет на пять сто шестьдесят, у меня еще одну бумагу на полтинник погасили.
Я резко повернулся к Анне Михайловне, кто еще мог так точно знать размер своего богатства. Первое, что бросилось в глаза, – это святящиеся радостью огромные серые глаза этой обычно незаметной пожилой женщины. Да что там, она как будто помолодела лет на десять, куда-то ушли морщины, бледность щек сменил лихорадочный, но очень симпатичный румянец. Вспомнил анкетные данные – «четырнадцатого года рождения, трое детей, муж погиб в войну, эвакуировалась в М-град из Минска…».
– Поздравляю вас! – искренне, с чувством, сказал я. И, толком не понимая почему, добавил: – Похоже, есть справедливость в этом мире.
– Спасибо! – сдержанно поблагодарила она, удивленно посмотрев на меня.
– Анна Михайловна, если не секрет, конечно, это вы покупали? – не удержался я от бестактного вопроса, но уж очень непонятны были мне подобные запасы ценных бумаг у поднимающей в одиночку троих детей женщины.
– Нет, – спокойно ответила она. – Отец мой, покойник, оставил такое вот наследство, он хорошо зарабатывал в Москве. Надеялся, что начнут гасить, так деньги у меня и внуков будут. Да не дождался, в аккурат осенью пятьдесят седьмого и помер… – Женщина примолкла, то ли боялась, что сказала лишнего, то ли просто ушла в невеселые воспоминания.
– Так зачем он тогда их брал? – снова дернул меня черт за язык. – Тут половина в пятидесятых выпущена!
– Попробуй не купить! – вмешалась главбух, посмотрев на меня, как на идиота. – Это сейчас людей распустили! – Она понизила голос, но не остановилась. – А при Сталине попробуй только премию деньгами получить. Радоваться будешь, если с оклада на заем не подпишут!
– Это у вас, в Москве, так было! – добавила молодая комплектовщица с неожиданной обидой, подчеркнутой отчетливым украинским акцентом. – У нас, в Краматорске, на руки денег давали, только чтобы карточки отоварить хватило… А там нормы такие, что родители в карьере вкалывали голодные. – В ее глазах предательски блеснули слезы. – Мне два года приписали, чтобы поскорее отправить в столицу работать.
– Тут у каждого свой список номеров есть, – тихо добавила Анна Михайловна. – Даст бог, им тоже повезет.
Вот так, на незнании табуированных «мелочей», и проваливаются шпионы с диверсантами. Хорошо, что в НИИ «Интел» весь коллектив давно «знал», что я долго жил за границей, иначе бы мигом сдали в первый отдел. Отрываться от народа в СССР вредно для здоровья, поэтому в этот же день я предпринял целое исследование темы облигаций, замучив вопросами Катю и Анатолия. Картина выходила, мягко говоря, очень некрасивая. Попросту говоря, Советский Союз нагло «кинул» своих граждан и ни разу не заплатил по облигациям сполна. Перерасчеты, пролонгации, обмены одних бумаг на другие, выигрышный механизм погашения с растяжкой на десятилетия… И, судя по молчанию историков будущего, ничего хорошего в моей реальности граждане «самой свободной страны мира» так и не дождались.
Не то чтобы это меня сильно удивило. Как-то, примерно в девяностом, отец среагировал на мой детский, навеянный телерекламой вопрос: «А у нас есть сертификаты Сбербанка?» – очень жесткими словами: «Никогда, запомни, сын, никогда не играй в азартные игры с государством». Такое крепко врезается в память, тем более на фоне наглядного примера последующих лет, когда сберкнижки множества людей превратились в забавные бессмысленные книжечки, а стоившая много месячных зарплат государственная ценная бумага скатилась до эквивалента двухсот граммов дешевой колбасы.
Спасибо трезвому цинизму родителей, нас с сестрой почти не коснулись ужасы гиперинфляции. Те мелочи, которые откладывались на черный день семьей милиционера и учительницы, были заранее потрачены на коробки с шампунем, мешки сахара, риса и гречки, штабеля тушенки и прочие старосоветские ценности.
Это позволило пережить времена смуты без особых проблем, более того, когда знакомые и друзья лихорадочно метались в поисках «хлеба насущного», отец хладнокровно строил бизнес «на перспективу». Запасы были столь велики, что последние куски замечательного, но изрядно надоевшего мыла «Консул» были кому-то отданы уже в середине нулевых.
И вот теперь, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, я узнал, что у первого президента России в деле разбазаривания народных денег были вполне достойные учителя-коммунисты. Хотя тут удивляться нечему, он для них свой, плоть от плоти. По-настоящему интересно другое, а именно: является ли резкое увеличение погашаемых средств и повышение цен на водку результатом моих «записок о будущем»? Было ли такое в истории моего мира или после футурошока, ужаснувшись оставленной за собой грязи и разрухе, команда Шелепина решила быть хоть немного честнее со своим народом? Послезнание ничего не говорит по этому вопросу. Но если вожди действительно решили отдать долги «Нюрам» за счет любителей выпить вместо заказа очередной ракетно-стреляющей бяки, – я точно не зря провалился в эту жутковатую реальность.
Вообще, кажется, я стал намного лучше понимать людей шестидесятых. Меня не зря нещадно коробило, плющило и таращило только от одной мысли о принудительной покупке облигаций. Это, видать, генетическая память сказывалась. Теперь понятно, почему мои современники скорее соглашались отложить на черный день валюту Лесото, но не облигации Сбербанка.
Зато как привыкли граждане СССР довольствоваться малым! Сразу вспоминаю недобрым словом усатого гения, который устроил лагерь из целой страны. Это же надо, даже самые умные и неплохо образованные всерьез бились всю жизнь ради «авоськи» и «трешки» в дефолт-сити. Получил – почет, уважуха, зависть друзей, жизнь удалась. Смешно, прямо как в комедии про соревнование между кассирами и упаковщиками американского магазинчика за место в комнате отдыха с автоматом газированной воды или кофе-машиной.
Впрочем, местные пока воспринимали ситуацию куда спокойнее. Для них государство – оно свое, народное. Если в нем не хватает денег, то это общая проблема, которую и решать надо «всем миром». Как первобытная община, в которой все скидываются, чтобы выжить. Руководители для них тоже свои, вполне близкие люди. Не всегда блещущие сообразительностью и трезвостью мышления, порой не слишком чистые на руку в бытовых вопросах, но при этом назвать их «жуликами и ворами» не повернулся бы язык ни у одного гражданина СССР. Вожди это чувствовали, вплоть до первых лиц ездили и ходили без охраны, даже тот достаток, который я видел у Шелепина, – под стать мэру провинциального городка двадцать первого века. Их жены работали на советских предприятиях, и не на самых высоких должностях. Дети учились в обычных московских школах и вузах, строили свою карьеру, даже не помышляя о мгновенном взлете в совет директоров какого-нибудь «Газнефтерома».
Так что верили люди вождям, реально верили. Поругивали персональные машины, прислугу, госдачи и бриллиантовые серьги жен. За медали или костюм заграничный иной раз могли приложить. Это они развлечений олигархов двадцать первого века не видели, коллекционных машин да дворцов скромных чиновников. Уверен, не случись пара отупляющих десятилетий Брежнева и глупостей перестройки, попади в две тысячи десятый год поколение фронтовиков-победителей… Быть еще одной революции, разнесли бы люди Кремль по кирпичику, выставили на руинах бигборд «Здесь танцуют, и все будет хорошо». Заодно – постреляли бы обитателей Рублевки. Ну тех, кто не успел убежать, конечно. А потом бы и до коммерсантов типа меня дотянулись… Гхм!
Последний вопрос задал сам себе – зачем же я на этих галерах? Любопытство? Привычка? Судьба? Оба варианта неидеальны, кому, как не мне, ощущать это на своей шкуре. И, черт возьми, я не желаю своей Надежде ни того, ни другого будущего. Может быть, еще не поздно накатить патч на неторопливо катящееся колесо истории?

Самое забавное, что история выигрыша по займу не закончилась на проверке всем НИИ коллекций своих номерочков. На следующий день, прямо с утра, я застал перепуганную Анну Михайловну в своей приемной.
– Что-то случилось? – первым делом спросил я. – Неужели все-таки ошибка?!
– Пошла я в сберкассу, там кассир облигации стала проверять, бумаги заполнять какие-то, паспорт еще попросила, я его отдала, а она попросила подождать, куда-то ушла…
– Так нормально вроде все, Анна Михайловна! – Я нетерпеливо успокоил женщину. – Проверят все да деньги на счет положат.
– Так ее долго не было, она даже свое окошечко закрыла. А потом мужчина ко мне подошел, симпатичный такой, обходительный очень, и так вежливо-вежливо предложил купить облигацию сразу.
– О как! – Даже в захолустном М-граде без жуликов не обошлось. – Небось тысячи три предложил, сволочь?!
– Так в том и дело, – охотно пояснила женщина, – сразу шесть посулил! И говорил, чтобы я не переживала, если будет намерение продать, а приходила завтра опять с утра в сберкассу, да дело и сладится, чтоб, значит, его деньги я на счет сразу положить могла.
– А вы?!
– Тут враз и девушка пришла, сказала, что все нормально, правильная облигация, и отдала ее мне сразу. Забрала я бумагу свою из кассы – и к вам, посоветоваться, значит… Дети-то только вечером с работы придут, да и неученые они у меня.
– Интересная история получается, – задумался я.
По ходу, в СССР даже жулики какие-то странные, кто же будет платить за выигрыш дороже номинала? Да еще так сложно организовывать процесс, ведь, если я правильно понял тетю Нюру, девушка-кассирша явно «в деле». Правда, радиомонтажницу сложно назвать ключевым сотрудником НИИ «Интел», но… выходит, не зря Анатолий читал нам с Катей инструктажи о соблюдении секретности? Добрались до тихого М-града шпионские страсти, начал кто-то особо умный вербовать сотрудниц? Впрочем, пусть с этим разбираются специалисты. Мне надо просто успокоить Анну Михайловну.
– Понятно все! – Я постарался пошире улыбнуться. – Сейчас я занят сильно, но зайдите после обеда, расскажу, что нужно делать.
Однако Анатолий, к которому я обратился за консультацией, лишь облегченно рассмеялся, едва дослушав до половины:
– Петр, ты разве не знал, что человек, выигравший пять тысяч, может без очереди купить «Волгу»?
– Нет… – удивился я. – Постой, ты хочешь сказать, что «Волгу» можно продать дороже шести тысяч?
– Именно! Не просто дороже, а тысяч за десять. Да еще с выигрышной облигацией никто не будет задавать вопросов, откуда у обычного советского завмага такие деньжищи!
Перед моими глазами «проявилась» сцена из еще не снятой «Бриллиантовой руки», та, где подпольный «шеф» хвастался, что нашел на субботнике клад, сдал государству, а на премию в двадцать пять процентов купил по совету друзей автомобиль «Москвич». Когда в финале выяснялось, что вместо клада было найдено им же привезенное контрабандой золото, – меня занимал вопрос: зачем идти на серьезное преступление, а потом отдавать три четверти государству? Где вообще логика? И вот теперь все легко встало на свои места, разумеется, учитывая отличия «киношной» жизни от реальности.
– В общем, ничего криминального тут нет, – продолжил Анатолий, не дожидаясь, пока я рассортирую свои воспоминания. – Обычная спекуляция. Конечно, можно коллегам из ОБХСС дать наводку… Но они Анну Михайловну, чего доброго, зацепят. Ничего ей не будет, конечно, но потаскать могут.
– Стоп-стоп! – притормозил я размышления брата жены. – Ты не отправишь кого-нибудь из своих, чтобы посмотрели издали? Заодно приглядят, чтобы тетю Нюру не обидели?
– Можно… – Анатолий на секунду задумался. – По идее, это даже правильно будет. Потом отдадим материал коллегам, им знать не надо, за кем мы наблюдали. А в комитете корысть Анны Михайловны точно никому не интересна, разве что посмеются лишний раз или позавидуют удаче.
– Вот, другое дело! – обрадовался я. – Так говоришь, дешевле десяти тысяч отдавать облигацию не стоит?
– Разумеется, – подтвердил Анатолий. – Вообще, в Москве цена иногда долетает аж до пятнадцати тысяч, но обычно около двенадцати.
…На следующий день дело у Анны Михайловны вполне успешно сладилось. Хотя, несмотря на четкие инструкции, нормальную цену выжать из перекупщика ни она, ни дети не смогли, но все же семь тысяч пятьсот рублей – совсем не пять. Огромные, можно сказать, необъятные деньги для простого советского человека. И на троих сумма делилась хорошо. Так что до конца недели НИИ «Интел» обедал, не отходя от рабочих мест. Приготовленных тетей Нюрой пирогов с горбушей хватило всем.

Глава 11
Что может быть проще клавиатуры и дисплея?

Продолжение истории с монитором и клавиатурой не заставило себя долго ждать. Для явившихся за рецензией начинающих ученых был подготовлен сюрприз. А именно вместо доброго распития чая с пряниками, как это бывало обычно, я оставил их стоять у стола и толкнул настоящую речь:
– Пришли за решением? Долго думал, что со всем этим сделать. И знаете почему? – После художественной паузы я поднял расстеленный ватман с красиво вычерченным общим видом «макродисплея». – Вы же просто сменили обертку, оставив старую капиталистическую идею! А что говорил наш вождь, товарищ Ленин? «Брат, мы здесь тебя сменить готовы, победим, но мы пойдем путем другим!» От вас я, страна и весь народ ждали прорыва, полета мысли, талантливых идей, а получили невыполнимый прожект! Вы инженеры или художники из редакции «Техники молодежи»? В общем… – Я поднял все листы перед собой, картинкой к ребятам. – Смотрите? Все хорошо видно?
– Да… – ничего не понимая, ответил Иван I.
– А так?! – Я резко разорвал результаты месячной работы научного отдела пополам. – Или так?! – сложив обрывки, постарался повторить действие, но ничего не получилось, поэтому просто бросил остатки работы на стол.
Немая сцена была достойна Гоголя. Гордые мэнээсы явно пришли за похвалами и обсуждением мелких деталей, ведь решение получилось красивым и хорошо проработанным. А тут какой-то начинающий самодур их мордой об стол да через колено. Впрочем, настрой оказался хорош, и ломать его было преступлением против Макаренко.
– Делать надо заново. Вообще, полностью, все с нуля! – Я плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло и откинулся на спинку. – Поймите, мы должны создать систему лучше IBM! И намного, в разы! – Про себя добавил: «Надеюсь, в американской корпорации не услышат моего пафоса, а то помрут… от смеха».
Ребята переминались с ноги на ногу, не понимая, что делать дальше. Поэтому пришлось продолжить монолог:
– Нет! – Я еще раз поднял обрывок чертежа и брезгливо покрутил его в руках. – Начинать будете с минус десятого этажа. Сначала вам нужна перестройка мозгов, потом придется поменять привычки и научиться видеть задачу с другой, противоположной стороны. Только после этой длинной и тяжелой работы над собой можно положить первый камень в фундамент нового мира. Иначе мы неизбежно будем снова и снова претворять в жизнь прошлое.
Еще раз, посмотрев на охреневшие физиономии, я толкнул по столу в их сторону половину листика бумаги с уточненными требованиями к системе.
– Забирайте постановку задачи, жду с эскизным решением через два дня.
Надо было видеть! Иваны выпятились из моего кабинета задом, как с приема магараджи! И поделом, нечего было подкалывать и рисовать всякую чепуху. Надеюсь, ребята никогда не узнают истинного источника моего вдохновения. А то получится смешно, примерно как с каким-то европейским монархом, у которого после смерти обнаружили татуировку «Смерть королям».
Разумеется, ни через пару дней, ни даже через неделю ничего годного не появилось. Кучу раз хотел плюнуть на педагогику и сделать всю идейную проработку самостоятельно. Но пересиливал себя и всегда ограничивался только критикой и минимумом позитивных идей. Постепенно начали проявляться результаты, несколько раз ребята меня реально удивили рациональностью мышления. Например, они обеими руками ухватились за идею клавиатуры с «мембранной» основой. И начали ее продвигать по инстанциям со всем энтузиазмом молодости.
С ходу оказалось, что конструкция клавиш будущего тянет как минимум на авторское свидетельство, если не на целую их пачку. Причем точное литье пластмассовых «качелек» может быть начато в СССР в любой момент… Как только найдется валюта на покупку станков. Все имеющиеся у МЭПа мощности были заняты корпусами логики и прочих микросхем, да и не подходили они для столь деликатной работы. Помочь, как ни странно, могли производители игрушек. Для «РУсского куБИКа», к которому все больше прилипало старое название «РУБИК», еще зимой тысяча девятьсот шестьдесят пятого года были закуплены новейшие шнековые литьевые машины. Вот только в ближайшие несколько лет к ним лучше было не подходить, штамповка головоломок шла в три смены.
Не лучше обстояли дела с воспроизводством электропроводящей резины «штемпеля». Кто бы мог подумать, что советские химики не смогут сделать материал, который выдерживает сотню тысяч нажатий, не оставляет при этом токопроводящих следов на дорожках и стоит хотя бы малость дешевле золота. Еще я сглупил – при разборке ноутбука не снял образцы, а санкции на повторную «хирургическую» операцию Шелепин не дал. И правильно, на самом деле, и первый раз это была авантюра, но уж очень все хотели увидеть фотографии. В итоге СССР опять будет тратить валюту на промышленное оборудование. Хорошо хоть не китайское, как в России двадцать первого века, а британское или американское. Иногда мне казалось, что даже небольшой шажок в микроэлектронике вызывает настоящую революцию в смежных отраслях, более того, возникают новые направления развития науки и техники. Но проверить это, понятное дело, возможности не было.
К чести Иванов, они не остановились на отрицательном результате, а в очередной раз пришли «бить челом», в смысле просить позволить использовать старые технологии:
– Петр Юрьевич, мы пришли к выводу, что в настоящее время…
– А попроще можно? – рассмеялся я. – Присаживайтесь и говорите по-человечески. – Отношения со времен «порванных чертежей» у нас успели потеплеть, но вот некоторая робость у сотрудников осталась.
– Придется использовать в новой клавиатуре герконы, – выпалил Иван I еще до того, как примостился за приставным столом. – Или даже механические контакты, если заявку не согласуют.
– Можно было бы на твердотельных датчиках Холла, – робко заикнулся Иван II. – Но…
– В серии их обещают только в начале следующего года, – закончил Иван I.
– Как так? – удивился я. – Вроде их еще при царе-батюшке придумали?
– С одной стороны, так… Но первый образец в МЭПе получили только летом, ну вы же сами им передали новый твердотельный датчик вместе с каким-то сложным оборудованием.
– А… – начал было я формулировать вопрос, но быстро придумал, как выкрутиться: – А что так долго-то?
– Это очень быстро, Петр Юрьевич, – заявил Иван I с хвастливой ноткой в голосе. – Наши проекты идут в МЭПе приоритетно, совсем как заказы под космонавтику.
– И вообще, откуда вам-то это все известно? – до меня наконец дошел весь смысл сказанного. – Ведь это секретная информация! Кто сказал?
– Так по МЭПу слухи ходят… – скромно потупил глаза Иван II. – Мне секретарша начальника главка рассказала…
– Дожили! – Я состроил крайне недовольную физиономию. – Идите теперь оба к Анатолию и все ему расскажите подробно. Ничего вам за это не будет! – добавил при виде резко погрустневших спецов. – Поймите, мы не в игрушки играем! НИИ не просто так новейшие зарубежные технологии получает, понимать надо, где работаете!
Вот так выявился очередной футуропрокол, который я в свое время даже не заметил. Надеюсь, не слишком серьезный, ведь в восьмидесятых годах датчик Холла в двигателях автомобилей использовался более чем широко, значит, разработали его в семидесятых. Ну или теперь у нас, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом.
Что до режима секретности – было сразу понятно: сохранить в секрете источник «вброса» инноваций не удастся. Слишком много людей знало о НИИ «Интел».
Поэтому кроме тривиального выявления и профилактики излишне болтливых в ход шла легенда о кагэбэшном источнике всех внедряемых «ништяков». Причем со стороны всесильного комитета тоже пустили легкий слушок, дескать, наш НИИ – качественная подстава для ловли шпионов. Поэтому состоит по большому счету из обученного деятельности «подай-принеси» дурака-директора, дорвавшихся до взрослых игрушек вчерашних студентов, а также огромного количества сексотов КГБ, которые буквально заполонили тихий провинциальный М-град. Впрочем, в последнее я вполне верил.
Шатко ли, валко, но в конце лета проект дисплея и клавиатуры начал походить на привычный мне вариант. Излишне говорить, что получившаяся в итоге клавиатура внешне сильно напоминала широко распространенный в моем будущем «Microsoft» на сто четыре клавиши. Но прежде чем сотрудники самостоятельно придумали «то, что нужно», пришлось изрядно попотеть. Собственно, товарищи мэнээсы поначалу не стали сильно мучиться с дизайном и притащили ремейк все той же IBM 2260, только расширенный с сорок первой знаковой панели до привычных по русскоязычной пишущей машинке сорока шести. Функциональные клавиши там были представлены в весьма скромном количестве семи штук, причем четыре из них имели явно терминальное назначение. О необходимости работы сразу на двух языках наши патриоты даже не задумались и со спокойной душой планировали использовать для этого разные устройства.
Орать на них не стал, традиционно порвал эскизы в клочки и отправил думать. Раза с десятого мои аккуратные намеки достигли цели, и коллектив «родил» дизайн куда лучше оригинала. Вместо совершенно бесполезного CapsLock и незаслуженно широкого Tab поставили три символьные клавиши: квадратные скобки, знак доллара, вытащенный из глубин Windows символ рубля и уголки больше-меньше. Амперсэнд «&amp;» и коммерческое at «@» ушли к фигурным скобкам. Буква «Ё» была традиционно отправлена в верхний левый угол, зато справа, рядом с «Э», поместились двоеточие и точка с запятой. Таким образом, весь верхний регистр в цифрах был освобожден от различий между английской и русской раскладкой, заодно туда влез привычный машинисткам шестидесятых годов знак параграфа «§», плюс обе наклонные черты встали рядом с левым шифтом.

Предложенный мной десяток функциональных кнопок сократили до пяти штук F1-F5. Зато идея дополнить Shift еще парой модификаторов Alt и Ctrl прошла на «ура». Отдельную цифровую клавиатуру экономически подкованные сотрудники выкинули в целях «снижения стоимости», но блок «стрелочек» и Copy, Paste, Page Up, Page Down, End, Home мне все же удалось отстоять. Пусть результат оказался не идеален с точки зрения опыта будущего, но он дался в таких горячих спорах научного отдела, что было бы самым последним делом «срезать на взлете» инициативу ребят. Тем более в столь незначительном вопросе.
Дальше началось самое интересное. Мое первоначальное и не слишком грамотное пожелание использовать «где только можно» гостовскую кодировку привело к неожиданным результатам. Разработанный мэнээсами принцип работы явно имел весьма мало общего с клавиатурами моего будущего, вот только понять, что лучше, и спрогнозировать все последствия, я был не в состоянии.
Контроллер клавиатуры, если его можно было назвать таким серьезным словом, опрашивал контакты сделанной «на вырост» сетки алфавитно-цифровых и функциональных клавиш не реже чем сто раз в секунду. В отличие от них модификаторы Alt, Shift, Ctrl включались «в электронику» напрямую и учитывались при формировании итогового восьмибитного гостовского кода в небольшом ПЗУ.
К примеру, если на клавиатуре была выбрана просто буква «л» – формировался код DB от прописной «Л», при «Shift-л» – BB (он же заглавная «Л»), «Alt-л» давал FB, или символ псевдографики «±». После переключения на английский командой Ctrl-Alt можно было набрать «k» с кодом 6B и «К» с 4B. Команды функциональных клавиш типа стрелочек, табуляции или Enter шли под своими оригинальными кодами, для которых в таблице ASCII выделялось аж тридцать два варианта. Кроме того, команды можно было набирать через Ctrl. Так, комбинация Ctrl-Л или Ctrl-K (английская) означала vertical tab и дополнительно была «приписана» к клавише Page Down.
Чем глубже я залезал в алгоритм работы, тем больше возникало вопросов. Причем с буквами и цифрами особых сложностей не имелось. Зато роль и функционал модификаторов притягивали критику, как эпицентр – атомную бомбу.
– Вы считаете, что в таблице ГОСТ достаточно команд на все случаи жизни? – Я наконец прервал возбужденное сопение специалистов.
– Так американцы в своей кодировке нарезервировали изрядно, – степенно заявил Иван I, поглаживая начавшую пробиваться бороденку.
– И что с того? – Меня глодали нешуточные сомнения. – Все равно ведь надо совместимость обеспечивать. Бардак получится, если наша клавиатура к штатовскому компьютеру не подойдет. Да и сами хороши – только успели ГОСТ на кодировку утвердить и тут же в него плюнули и ногой растерли. – Для убедительности я демонстративно пошаркал ботинком под столом.
– Там чуть не десяток команд давно не используется, – начал оправдываться Иван II. – Хватит надолго!
– Угу… – В моей памяти, как живые, высветились знаменитые «шестьсот сорок килобайт памяти», и я, не думая, шлепнул рукой по полированной поверхности стола: – Не пойдет!
– Почему?! – дуплетом взвыли Иваны. – Идеальная схема получилась!
– Во-первых, не хватит даже десятка команд, к хорошему люди привыкнут быстро, а резерва у вас нет. – Я еще раз представил разработку мэнээсов вместо встроенной в ноутбук клавиатуры и продолжил критику: – Во-вторых, нажатие вы фиксируете, а как ЭВМ догадается, что пользователь отпустил кнопку? Понятна проблема? – машинально взглянул на специалистов, и…
Глаза Иванов выдавали активную работу мысли, но при этом было очевидно – ребята попросту не осознают, о чем я говорю. Не приходилось им гонять курсор по экрану и тем более перебирать аккорды кнопок. Да что там, они никогда всерьез не стучали по клавишам электрической пишущей машинки! Как привыкшему к перу и карандашу человеку представить, что значит точная и удобная клавиатура компьютера две тысячи десятого года?! Разумеется, я попытался с максимально возможной точностью все объяснить словами и даже показать на жестах. Но не преуспел.
– Зачем это? – завели старую шарманку мэнээсы. – На «Консулах» ничего подобного нет, в IBM 2260 тоже!
– Все! – Я развел руками перед физиономиями специалистов, благо мой рост в сто девяносто сантиметров позволял это сделать очень элегантно, даже сидя в кресле. – Пока не переделаете, на глаза не показывайтесь!
Только мы с Катей успели съездить домой пообедать, как мэнээсы вновь нарисовались у дверей кабинета. Явно голодные, но очень целеустремленные.
– Что, уже все придумали? – Я не смог удержаться от иронии. – Проходите, нечего двери заслонять!
– Не совсем… – замялся Иван I еще на подходе к стулу, изрядно «насиженному» за последнюю пару месяцев. – Но мы нашли хороший вариант.
– Показывайте. – Большая порция только что съеденной окрошки с «докторской» колбасой не только успокоила нервы, но и придала солидную порцию благожелательности.
– Когда кончатся табличные команды, можно будет использовать специальную команду для команды! – торопливо доложил Иван II.
– Ух! – только и смог сказать я, мучительно пытаясь ухватить мысль собеседника.
Впрочем, мэнээсы быстро перешли к более точным выражениям. Если привести их сбивчивый рассказ к одному знаменателю, то суть сводилась к введению еще одной специальной кнопки, после нажатия которой следующая буква или цифра порождала не один байт кода, а два. Первый, служебный, совпадал с наиболее «забытым» символом гостовской кодировки, второй, реальный, мог быть использован ЭВМ любым удобным способом.
После некоторого размышления это казалось мне хоть и не слишком удобной, но вполне разумной альтернативой. Более того, возникло непреодолимое желание назначить этой «новой клавишей» все тот же несчастный Ctrl, перенеся все его «старые» и редко используемые возможности на два дополнительных регистра функциональных клавиш F1-F5. Надо было видеть довольные физиономии Иванов, когда я признал ограниченную годность предложенной методики. Вот только радовались они главным образом не моему согласию, а возможности реализовать данную функцию «Many years later, in a galaxy far, far away». Иначе говоря, научный отдел удачно разыграл комбинацию очень советского саботажа странных директорских хотелок, перенеся их в отдаленное будущее.
Способ контроля за отпущенными клавишами был выдержан примерно в этом же стиле. Ведь совсем не сложно доработать устройство так, чтобы перед кодом «отжатой» клавиши… да-да, легко догадаться, вставлялся очередной служебный байт! И пусть ЭВМ подавится, разбирая этот поток информации!
Но тут обещаниями будущих доработок мэнээсы не отделались. Инициатива наказуема, и в проект было внесено непреложное требование оснастить подобной функцией хотя бы «стрелочки» и «пробел». А чтобы Иваны спали спокойно – мне пришлось согласиться на установку перемычки, с помощью которой данную инновацию можно было отключить совсем.
Последний «клавиатурный» вопрос оказался совсем простым, тем более что его разрабатывал Федор. Сгенерированные контроллером биты «по ГОСТу» без особых раздумий выталкивались через небольшой буфер на выход через УИ-8 (Универсальный интерфейс на восемь линий), заодно для ЭВМ выдавалось соответствующее прерывание. Электропитание также поступало по кабелю УИ-8.
С дисплеем процесс сначала двигался куда быстрее. Под моим чутким руководством в качестве оптимального решения мэнээсы быстро приняли специализированный телевизор без блоков промежуточной и высокой частоты, он же монитор с зелеными «буковками и циферками». Причем специалисты проявили немалую инициативу, в два счета доказав, что только люминофор длительного свечения не будет портить зрение операторов. Против такой аргументации экономика бессильна, ведь девушки без очков куда симпатичнее очкастых стерв! Заодно я ловко замаскировал свое незнание вопроса под заботу об экономике.
Управлять экраном с диагональю чуть более тридцати сантиметров предполагалось всего лишь по трем проводам: кадровой/строчной синхронизации, земли, видео. Я пробовал говорить о цвете, но быстро понял – ждать взаимности от техники в этом вопросе придется как минимум несколько лет. Мэнээсы дополнительно настояли на выводе звука, спорить с такой мелочью не стал, хотя и был уверен в будущей бесполезности. С дизайном корпуса тоже сложностей не возникло – по сути, получился металлический куб. Так что наш научный отдел быстро подготовил документацию и сдал ее в МЭП.
Зато дальше Иванам пришлось изрядно поломать голову без моей помощи. Ведь в устройстве телевизоров я разбирался примерно как в балете и фотонных звездолетах. Хотя на уровне схемы все выглядело просто. Всего-то вместо «эфирного» сигнала нужно было подать «компьютерный». Причем аналоговый и непрерывный, никаких пикселов в нем не предусматривалось, а значит, нельзя было обойтись без быстродействующего ключа для управления яркостью точки на экране. Если думать о градациях серого, то это выливалось в полноценный ЦАП, что, впрочем, тоже не выглядело сверхтехнологией.
Однако дьявол, как обычно, скрывался в мелочах. Если прикинуть частоты, то выйдет весьма неприятная картина. В телевизоре что-то около пяти сотен строчек, в каждой нужно «показать» шестьсот сорок пикселов, а вот достижимые при массовом производстве частоты микросхем логики находятся в районе 10 МГц. Быстрого прорыва тут нельзя ждать даже с подарками из будущего. Если десять миллионов разделить на произведение шестисот сорока на пятьсот, учесть всякие мелочи вроде обратного хода луча, то получится двадцать пять – тридцать кадров в секунду. А я-то по наивности надеялся сразу сделать монитор на сотню герц вертикальной развертки…
Более того, стандартные системы развертки оказались «заточены» строго на частоту 50 Гц, какой-то балбес посчитал, что делать иначе нельзя из-за наводок от сети электропитания. Значит, вытягивать «interlaced» 30 или 40 Гц бессмысленно, вариантов всего два – или 25р обычных, progressive, или 50i. Жуткая гадость! Я хорошо помнил, как реагировали мои детские глаза на новый «стогерцовый» монитор после старого, который «тянул» всего лишь 85р. Поэтому резко стало жалко девушек-операторов. Тут на самом деле впору задуматься об использовании только части экрана, не зря этим путем пошли разработчики IBM 2260.
Против такого не поможет даже самый «медленный» люминофор. Пришлось устроить импровизированный мозговой штурм «на троих», только вместо положенной по традиции водки и селедки на столе были неизменные пряники и чай. И надо сказать, это средство помогло. Уже где-то через час я не выдержал и выкрикнул: – «Нити!!!» Вспомнил, что когда-то, еще до жидкокристаллических мониторов, один из производителей телевизоров предложил наносить цветной люминофор не круглыми точками, а полосками-нитями. Из-за этого пикселы получались вытянутыми по вертикали, но изображение в целом выглядело куда лучше, чем обычное.
Конечно, в нашем положении не до таких высоких технологий. Но… Я просто взорвался потоком фраз: «Кто сказал, что для удвоения штатовских двенадцати строчек текста на экране до советских двадцати четырех нельзя обойтись парой сотен линий развертки? Долой буржуазные предрассудки! Да здравствует рабоче-крестьянская наука СССР! И вообще, сколько можно пить чай, где мой коньяк?!»
В переводе на нормальный язык это означало, что если попросту вытянуть пятно от пушки ЭЛТ по вертикали, то большая часть проблем решится сама собой! Чуть развив идею, мы урезали осетра маски символа с 8х16 пикселов до 7х11 и получили двести шестьдесят четыре строчки. Что очень даже красиво уложилось в минимально-разумные 50 Гц кадровой частоты.
Осталось только понять, какое устройство будет формировать «картинку». Поставить видеокарту в ЭВМ – подход явно не для шестидесятых. Шины тут не было, единого стандарта тоже, поэтому в ход опять пошел хорошо освоенный УИ-8. Сначала я хотел запихинуть всю электронику непосредственно под «телевизор», но потом пришлось отказаться от этой идеи – с памятью на ферритовых кольцах ящик выходил слишком большим. Причем НИИ «Точной механики», к которому попала на изучение микросхема RS-232 из будущего, так и не смог освоить производство чего-то, похожего на статическую память, примеров которой было более чем достаточно в буферах чипа. Мало им, видете ли, кристаллов для изучения, слишком передовой техпроцесс использован, не могут инженера пересчитать размеры транзисторов из одного мкм образца в свои десять мкм. Зато небось в отпуск ходят строго по расписанию! Надежда оставалась только на волшебный пинок от Шелепина, которому я не преминул пожаловаться на важность вопроса.
Впрочем, без полупроводниковой памяти работа и не думала останавливаться. Если не вдаваться в детали, получалось следующее: имелось два восьмиразрядных регистра под пикселы, из которых быстродействующий ключ брал биты для вывода на экран. Пока из первого регистра биты выводились – во второй загружались семь точек следующего символа из ПЗУ знакогенератора (именно там «жила» таблица «гостовского кода») и бит межбуквенного разделителя. Во всем этом процессе учитывались положение курсора и прочие атрибуты типа мигания, подчеркивания, инверсии, жирного шрифта. Соответственно, после вывода восьми пикселов регистры «менялись ролями».
По идее, данные для ПЗУ можно было брать напрямую из памяти «видеокарты». Вот только ферритовые кольца – совсем не полупроводниковый SRAM, и время выборки в двадцать микросекунд (или 50 кГц) в несколько раз больше нужного. Поэтому пришлось поставить еще один огромный стошестидесятибайтный буфер на две строки. Пока из одной в одиннадцать проходов (по одному на каждую строчку матрицы) «вытаскивались» данные для знакогенератора, вторая спокойно и неторопливо заполнялась «с феррита».
Финальной операцией стало обновление видеопамяти видеокарты с ЭВМ. Происходило это постоянно, на каждой строке текста, в оставшееся от работы с буфером время. По расчетам специалистов, производительности УИ-8 в пакетном режиме, то есть без обработки прерываний по каждому «чиху», с запасом хватало для передачи не только «изменений», но и полной восьмидесятибайтовой строки букв и цифр, что обещало плавный и красивый скроллинг. Однако меня все равно терзали серьезные сомнения в способности ЭВМ типа БЭСМ-4 обрабатывать данные с требуемой скоростью. Но на этот вопрос мог дать ответ только эксперимент.
В деталях все выглядело куда сложнее. Одно только ПЗУ выходило «за гранью добра и зла», а именно набором из сорока чипов. Оперативная память на два с половиной килобайта (атрибуты символа, увы, тоже надо где-то хранить) по размерам соответствовала паре кирпичей, хотя по весу их превосходила. Медленно, но уверенно начинала складываться страшная картина опытного образца. Устройство получалось настолько огромным, что даже мне казалось невероятным представить на его месте несколько микросхем. Только не забывший будущее разум говорил, что это обязательно случится, и очень скоро. Но когда я пытался доказать возможность подобной миниатюризации своим, многое уже слышавшим мэнээсам – то встречал лишь скепсис и недоверие. Заикаться о подобном за стенами НИИ «Интел» вообще пока не имело смысла.
Впрочем, как часто говорят в Америке, «это их проблемы». За полгода дрессуры Иваны превратились во вполне годных специалистов, которых можно загружать самостоятельной работой. И эта победа едва ли не более важна, чем очередной технологический шажок на пути к Интернету. А микросхемы… Они их придумают сами! Нужно только немного подождать.

Годовщина Октябрьской революции в СССР считалась праздником куда более важным, чем Новый год, целых два нерабочих дня сразу. Хотя… если учесть, что явка на демонстрацию строго обязательна и длится «праздничное шествие» с раннего утра минимум до обеда, становится понятна такая немыслимая щедрость правительства. Может, кому и приятно, но для меня сложно найти пытку хуже, чем собраться рано утром у института, проконтролировать справедливый и равный разбор идиотских палок с кумачовыми тряпками и не торопясь, пешочком тащиться через полгорода, чтобы закончить трейл около здания горкома, под выкрикиваемые в хрипящий репродуктор лозунги.
Однако большая часть сотрудников воспринимала действо как реальный праздник, троица слесарей даже успела тяпнуть водки, с удовольствием кричала «ура!» по любому поводу и подпевала маршам. Им истерично вторил совершенно трезвый водитель конторского грузовичка, мой тезка по фамилии Чечнев, который недавно умудрился продать соседям по дому собачатину вместо баранины. Может быть, все и сошло бы аферисту с рук, да он не утерпел, явился к покупателям на следующий день и спросил, знают ли, чье мясо едят. Теперь герой в ожидании суда ходил «под подпиской», а кадровичка неспешно подыскивала нового «погонщика газона».
Супруга директора, она же Екатерина Васильевна, под завистливыми взглядами женской половины коллектива солидно «выгуливала шубу». Мне не понять важность данного процесса, однако Катя начала переживать еще с конца октября, боялась, что на демонстрации будет слишком тепло. Впрочем, она была такая не одна, тут все, как на показе мод, блистали шляпками, в смысле меховыми шапками, и вязаными варежками. Моя жена не смогла удержаться и нанесла еще один удар по самолюбию местного бомонда. Вместо клееных меховых «ведер», которые тут по недоразумению считались последним писком моды, она пошила мягкий норковый берет в тон шубке, такой, что можно было без проблем смять в кулаке. Не иначе, позаимствовала идею где-то в ноутбуке. И теперь пожинала заслуженные плоды завистливых до неприличия взглядов.
Не спеша, с остановками и перекурами, часа за полтора мы добрались до площади и чуть позже финишировали в небольшом парке, расположенном за квартал от центра городка. Там пролетариат и интеллигенцию уже ожидали развернутые точки быстрого питания. Несмотря на легкий морозец, люди охотно запасались продуктами, выбор которых заметно превосходил среднемагазинный. Спиртного не продавали совсем, однако это никого не смущало, опытные товарищи запаслись своим. Так, ребята с ТЭЦ, которые шли как раз перед нами, прямо на обвешанной по периметру флагами тележке-транспаранте открыли несколько трехлитровых банок кубинского рома с наклейкой на обычной белой бумаге «Santiago de Cuba Blanc» и наливали по небольшому граненому стаканчику всем желающим.
Явно сами выпить не смогли, решили людей порадовать. Ром не водка, штука сильно на любителя. Судя по всему, Минторг сумел раскрутить Кастро на массивные поставки алкоголя, но магазины затоварил настолько, что недешевое спиртное пошло «в нагрузку» в составе продуктовых заказов. И вообще, что-то там странное на Кубе творилось, сначала в советских газетах начали ругать за излишнюю роскошь свежеотстроенный дворец мороженого Coppelia в Гаване. Для местных такая пропаганда сошла бы, но я-то его видел собственными глазами! Ничего выдающегося, сарай сараем, чуть побольше и покрасивее екатеринбургского Шарташского рынка. Потом про концессии на добычу никеля заговорили, дескать, кубинцы неправильно используют кредиты, и специалисты из СССР сами куда лучше справятся со строительством инфраструктуры. Не иначе, Микоян и тут решил содрать с братьев-коммунистов все, что можно и нельзя. Впрочем, всерьез покрутить в голове эту мысль я не успел.
Вокруг спиртного «клубилась» небольшая толпа раскрасневшихся веселых мужиков, кто-то даже пытался петь песни. Я не смог удержаться и под неодобрительным взглядом Кати снял пробу с экзотического для Советского Союза напитка под неизменный тост «за революцию!». Результат удивил – вполне терпимо, разумеется, насколько это вообще применимо к напитку, который в чистом виде в двадцать первом веке пить не принято. Окружающие притихли – хоть молодой, но все же директор, налицо нарушение субординации, вдвойне интересно, что скажет. Пришлось соответствовать:
– Неплохо! – Я сделал второй небольшой глоток, покатал напиток во рту и задумчиво продолжил: – Но просто так его пить нельзя.
– Как же еще? Чем закусывать? – посыпались вопросы.
– Мы уже пробовали разбавлять, еще хуже выходит! – добавил какой-то смелый экспериментатор.
– Думаю… – Мой взгляд машинально прошелся по окрестным лоткам с продуктами и сконцентрировался на лимонах и апельсинах, выглядывавших из заботливо накрытых дерюгой ящиков.
Очередь за ними, можно сказать, почти отсутствовала. За последние полгода экзотические цитрусовые из Египта и Сирии не только заполонили магазины Москвы, но и начали попадаться на витринах овощных магазинов всех остальных городков СССР. Так что я не стал терять времени и метнулся к прилавку:
– Девушка, продайте лимончик и апельсинку, надо ребятам рецепт поскорее показать! – Я протиснулся перед покупателями, которые, впрочем, отнеслись к сложности момента с полным пониманием и откровенным интересом.
– Пожалуйста! – Полненькая продавщица в огромных валенках и белом халате поверх телогрейки быстро взвесила требуемое.
К моему возвращению толпа стала ощутимо гуще. Впрочем, мне самому интересно было попробовать результат. Половина стаканчика рома, на треть оставшегося – выдавил лимон, остаток добил соком апельсина. Осторожно перемешал, отпил…
– О!!! – знакомый вкус «Дайкири», констатировала память. – Вот так гораздо лучше! – И уже про себя добавил: – «Вот это да! Получилось вкуснее, чем в любом баре Екатеринбурга! Надо еще свежей мяты найти, чтобы Катя не скучала, а потребляла соответствующий состав!»
– Петр Юрьевич, нам пора! – Неожиданно появившийся «на сцене» Анатолий настойчиво потянул меня за руку. И шепотом добавил на ухо: – Ну зачем внимание-то привлекать?!
– Да, пора! – попрощался я с присутствующими, с сожалением поставив недопитый коктейль на узкий швеллер рамы тележки. – Как видите, все очень просто!
По дороге домой Анатолий пропесочил меня за глупую инициативу. Ближе к дому я уже сам не понимал, как умудрился выкинуть такое неожиданное «коленце». Похоже, меня все же захватила атмосфера всеобщего праздника, беззаботного веселья и какой-то странной, необъяснимой советской уверенности в будущем. И напрасно, этот мир только издали казался безопасным и простым. Вот только довольную улыбку с лица я не смог согнать до самого вечера.
…Через месяц на очередном совещании в министерстве мне резанула слух оброненная кем-то походя фраза: «Так вот, накатили мы по две белой кубы с соком, и тут…» Стало понятно, что качественно на советской почве приживаются исключительно идиотские идеи. «Дайкири» вслед за суши необъяснимым образом просочился в обиход, изрядно потеснив традиционную «беленькую», вот только не знаю, к добру ли такая перемена. Похожим образом обстояло дело с модой на литые диски, тратить дефицитный алюминий на бессмысленную для пещерного автопрома технологию коммунисты посчитали делом вполне стоящим. Даже на лимузины членов Президиума ЦК КПСС поставили специально разработанную «черненую» модель. Невероятное дело, ради этого Шелепин сам, лично, просил меня подбросить эскизы из будущего. Я с трудом удержался и не стал рассказывать про особый шик накачки шин чистым азотом. Такие страшные секреты от партийного руководства страны надо беречь, как спички от детей.
В то же время наладить выпуск нормальных покрышек так никто и не сподобился. Узкую, жесткую и крайне небезопасную, с моей точки зрения, «резину» продолжали успешно ставить на все автомобили без исключения. Шипы запускать в серию никто не подумал. Изготовить копию трехточечных ремней RAVчика в СССР смогли, благо ничего сложного там не было. Получилось грубовато, но вполне надежно. Но краш-теста с манекеном на ГАЗе провести не захотели. С большим трудом через «самый верх» мне удалось «пробить» экспериментальную доработку нескольких десятков «Волг». Но похоже, из всех обладателей этого чуда техники пользовался «удавкой» только я. Остальных руководителей заставить что-то сделать можно было только под угрозой расстрела. Не ценили эти люди свои жизни, да и в зарубежную статистику не верили как в лженауку. Впрочем, их-то мне не жалко, но зачем ни в чем не повинных людей губить?!

Еще три больших шага вверх, и наконец-то можно было тяжело плюхнуться на вытоптанный снег, смахнуть со лба капли пота и чуток передохнуть перед очередным скольжением к подножию невысокого холма по узкой прогалине между темными молчаливыми стенами зимнего леса. За день девять спусков, два неслабых падения кувырком по предательскому пухляку склона, а последняя модель сноуборда так и не рассыпалась на куски. От мысли о скором испытании доски на «обычной» горе среди лыжников усталость натруженных подъемом ног быстро прошла.
Задуманный чуть ли не год назад сноуборд оказался совсем не таким простым делом, как казалось сначала. Заинтересовать проектом развития нового вида спорта товарища Шелепина я не смог. Получил лишь отписку: «Есть задачи поважнее, если невтерпеж, обходись своими силами». Пришлось протащить возню с мастерской под обоснование математической модели лыж, для разработки которой со скрипом и коньяком удалось вытрясти заказ у ведомственной команды двоеборцев с неизбитым названием «Электрон». Спортсменов более близкого профиля в МЭПе, увы, не нашлось. Научный руководитель «Интела» только покачал головой при виде очередной аферы, но спорить не стал, бывали «хвосты» и похуже. Тем более штатные ставки под теоретиков имелись в избытке, а результаты расчетов в секретном ВЦ НИИ выглядели очень достоверно и по-бюрократически симпатично.
За прошедшие полгода я успел убедиться, что горные лыжи в СССР воспринимаются как чемодан без ручки: выбрасывать жалко, хотя пользы почти никакой. Не было ни тренеров, ни инфраструктуры, подъемники можно было посчитать по пальцам, и те, которые встречались, являлись кустарными поделками местных любителей. Ведь до смешного доходило, когда члены сборной страны тренировались на одном склоне с местной детворой! А какие у них были лыжи! Специально ездил, смотрел. Спортсмены-разрядники катались на «Туристе» Мукачевской фабрики, что в украинском Закарпатье. Всего симпатичного в этой продукции – эмблема, медведь с рюкзаком на фоне полярного сияния. В остальном обычное дерево и металлический кант на шурупах. Только у самой элиты – австрийский Kneissl, и то по большей части деревянные «Красные звезды». Всего у троих видел только что появившуюся пластиковую новинку – «Белые звезды». Причем, по мнению членов горнолыжной тусовки, командой их назвать было нельзя, произносить эти названия требовалось не иначе как с придыханием, а лучше слегка кланяться.
А ботинки?! Импорта не имелось совсем, все приходилось заказывать за свои деньги, из кожи, жесткой, как кровельное железо. Однако теплый внутренний «валенок» из мягкого войлока в среде местных профессионалов уже был известен, как и защелки-собачки. Мне потребовалось только увеличить высоту голенища, превратив конструкцию из «ботинка» в «сапог». С креплениями тоже особых проблем не возникло, разве что вместо пластика на них пошли алюминиевый сплав и много-много часов работы фрезерного станка.
Зато сама доска выпила крови «за все и за всех». Форму и размеры оставшегося дома Burton я помнил прекрасно, мышцы не успели забыть податливую упругость снаряда. Кроме того, рекламные буклеты будущего подарили кучу рассказов о углепластиковых триаксиальных коробах, алюминиевых сотах, вязко-эластичных демпферирующих системах и прочем хай-теке. На этом все плюсы послезнания заканчивались, и начинались сплошные минусы полного непонимания технологии изготовления. Впрочем, поначалу это казалось сущей мелочью, всего-то залить давно известной эпоксидкой подходящий «пирог» из дерева и стеклоткани. Ну и еще, как это принято в лыжестроении, прикрутить шурупами по краю металлический кант.
Уже первый образец получился красивым и очень похожим на настоящий сноуборд. Перед испытаниями его даже успели отшкурить и загрунтовать в симпатичный белый цвет. Вот только упруго гнуться он отказался наотрез, а после применения физической силы – подозрительно захрустел рвущимися волокнами. Последовала вторая проба, третья, пятая, десятая… Изменение состава композита, толщины и количества слоев деревянного клина, попытка использовать многослойную фанеру, пластиковые соты… Все было напрасно. В отчаянии я все же испытал несколько относительно удачных образцов, но чуда не произошло. Под ногами ощущались либо жесткое неуправляемое бревно, либо противоположная крайность, мягкий кисель, неспособный твердо стоять на канте. Спуститься с горы на таком изделии можно было, но получить от этого удовольствие – нечего и думать.
Через пару месяцев экспериментов стало понятно – ничего путевого из эпоксидки не получится. Пришлось заняться изучением образцов лыж, вернее, рекламы в зарубежных журналах. И тут меня ждало очередное «открытие велосипеда». Самыми модными и современными в мире загнивающего капитализма считались металлические пары фирмы Head Ski. От их разнообразия разбегались глаза, глянцевые конструкции из склеенного слоями пластика, дюраля и дерева красовались на картинках в компании с суровыми прищурами киноактеров и улыбками блондинистых красоток. Однако стоила самая бюджетная модель целых восемьдесят пять долларов, более чем в два раза дороже авторитетного в СССР «белозвездного» Kneissl.
Богатый выбор дюраля Д16Т имел место быть на складе любого советского НИИ, и «Интел» не являлся исключением. Федосей Абрамович Шварц, наш снабженец, получал свою зарплату совсем не зря и давно позаботился о наличии лучшего в мире материала для изготовления прототипов, макетов и прочих опытных моделей. Единственное, что пришлось сделать, так это специальную печь больших размеров с равномерной и точно регулируемой температурой в камере. После нее зажатый в шаблоне металл медленно остывал, при этом только через сутки его кристаллическая решетка стабилизировалась, а неплохие упругие свойства возвращались в полной мере.
С начинкой «пирога» особых вариантов не было. Сначала шел тонкий слой фенольного пластика, потом нижний лист дюраля, за ним наборный, пропитанный эпоксидкой и проклеенный стеклотканью деревянный клин просчитанной на компьютере толщины, затем опять металл. По периметру конструкции вставлялись канты из хорошей стали, отделенные от клина демпфирующим слоем мягкой резины.
На словах все просто, но с качественной склейкой пришлось немало помучиться. Обувной клей требовал обжатия и нагрева, причем все это одновременно и равномерно. Попытки использовать механический пресс и хитрые формы рассыпались на испытаниях кучей обломков дерева и дюраля.
Помогли, как обычно, бытовая лень и послезнание. Как-то в июльскую жару я имел глупость показать Кате рецепт кофе со льдом, но не растворимым, как греческое фраппе, а по рецепту штатовских ресторанчиков а-ля Вьетнам, в которых кипяток заставляют медленно просачиваться через слой молотого кофе с цикорием в чашку со сгущеным молоком, потом он перемешивается и выливается в стакан с колотым льдом.
Все хорошо в этой технологии, только уж слишком часто теперь приходилось обновлять главный ингредиент. Каждый день с утра начала повторяться одна и та же картина:
– Крути! А то усну! – Катя подсовывала мне под нос ручную кофемолку и соблазнительно потягивалась.
Учитывая, что вместо классической, полной жестких вставок и кружавчиков советской ночнушки она повадилась использовать мою футболку, выглядели отдельные части ее тела очень соблазнительно, но…
– Опять?! – Меня ни капли не радовала перспектива чуть ли не пять минут подряд вращать тугую рукоятку. – Давай чаю попьем!
– Ну уж нет! – парировала жена с непреклонной улыбкой. – Кто обещал купить электрическую мельницу?
– Да за ней надо будет в Москву ехать, некогда совсем! – уныло повернул я ручку нехитрого механизма. И вопросил жалобно: – Когда ты успела записаться в эстетки?!
Именно после этого диалога я с тоской и ностальгией вспомнил большую вакуумную упаковку молотого кофе из будущего, в которой мягкие и податливые крошки зерен превращались в плотный, твердый кирпич… Продолжение не заставило себя ждать:
– Эврика!!! – Мой крик разбудил даже соседей.
После чего я подхватил жену на руки и закружился с ней по кухне. Сбитая ее ногой злосчастная кофемолка улетела под сервант и злобно загремела там между пустых молочных бутылок.
– Придумал! Будем, ей-ей, будем мы зимой кататься на сноуборде!
– Поставь меня на место, злодей! Раздавишь!
Так была придумана склейка под вакуумом.
Слегка стянутый пакет сноуборда помещался в специальную камеру из резины, затем переделанный из компрессора старого промышленного холодильника насос вытягивал из нее все, похожее на воздух. Результат вакуумной обработки помещался в похожий на гроб металлический ящик с машинным маслом и системой нагрева до ста восьмидесяти градусов. Грязная и тяжелая технология сполна оправдала надежды. Образцы сноубордов как по мановению волшебной палочки перестали разваливаться при первом же изгибе, а ощущения от спусков начали отдаленно напоминать привычные по двадцать первому веку…
Я вынырнул из воспоминаний и перевел взгляд на цифру «тринадцать», небрежно намалеванную зеленой краской на носке доски. Ровную дюжину прототипов пришлось отправить в переделку, пока не получился данный экземпляр.
Испытаний на «нормальном» склоне я дождался с большим трудом. От побега на знакомую по прошлому году турбазу меня останавливала только достоверная информация о том, что подъемник работает исключительно по выходным. Впрочем, в субботу все равно поднялся на вершину горы первым. И надо сказать, что номер «тринадцать» не подвел, натертая парафином доска даже превзошла мои скромные ожидания. Она шла по склону немногим хуже Burton и позволила повторить все то немногое, чему я успел научиться в будущем. Скоростной «карвинг», спуск на кантах с глубоким заваливанием тушки внутрь поворота, минимальные прыжки, роллы на носке и хвосте… Настоящий глоток будущего! Если бы еще идиотский бугель не так сильно «сушил» ногу!
Опомнился я только тогда, когда понял, что большая часть горнолыжников перестала кататься и наблюдает за моими трюками. На краткой пресс-конференции пришлось удовлетворить любопытство всех свидетелей испытаний результатов научной работы секретного НИИ. В смысле под вкусный чай с шиповником из чьего-то китайского термоса объяснить людям, что сделать подобную «доску» вполне возможно даже в гараже, а научиться кататься легко за пару-тройку дней. И даже пообещать отправить письмо с технологией и чертежами в «Технику молодежи». Очень надеюсь, что они не воспримут мои рассказы слишком близко к сердцу и не организуют с утра понедельника собственное производство.
Ведь я до сих пор не знал, даст ли Шелепин «зеленый свет» новому виду спорта в СССР.

Глава 12
Новый год и краткие итоги

– Зетка пошла! – толкнул меня кто-то сзади, как будто я сам не видел.
– Влево, влево его гони! И от стенки на одну! – азартно закричал прямо у меня под ухом Василий Петрович, начальник ВЦ ТЭЦ.
– Тише, не на футболе! – Я сосредоточенно клацал клавишами. – Спокойнее, товарищи, все будет без шума и пыли!
– Не дергай клавиатуру, я плохо кабель закрепил, – попытался добавить конструктива наконец-то реабилитированный после любовно-эротического скандала Федор. – Нет чтобы подождать еще неделю!
– Завтра закончишь! Нельзя в Новый год без подарков! И так сойдет! – мгновенно осадили электронщика сотрудники. – И вообще, надо проверить, сколько ты сам играл!
– Левый угол валится! – не удержавшись, прервал перепалку Анатолий. – Вправо его!
– Поверните, поверните! – Это уже тонкий голосок, кто-то из девочек-операторов решил дать совет.
– Не так же! – опять дохнули лимонно-апельсиновым ароматом «Дайкири» из-за спины. – Наоборот!
– Шаг вправо! – отличился Василий. – Жми, жми!
Противный, составленный из кубиков псевдографики уголок тетриса плюхнулся мимо клетки, перекрыв шансы спасти ситуацию. Судорожные метания не помогли, еще несколько фигур, и стакан беззвучно очистился, замигав корявой надписью, приглашающей нового игрока.
– Ну вот! – послышалася общий выдох из-за спины. И радостно, будто шепотом, прошелестело по толпе зрителей: – Следующий!
– Да ты чего вообще подсказал под руку?! – Расстроившись, я толкнул массивную клавиатуру, выполз из-за стола и повернулся к начальнику ВЦ. – Специально, что ли?
– Ага! – не стал скрываться виновник. – Надоело уже тебя ждать! Сейчас очередь Володьки играть, а потом сразу моя.
– Ух, ну ты и жук! – пришлось мне рассмеяться. – Придумал ведь способ!
Ну как можно злиться в ответ на искреннюю, можно сказать детскую, улыбку тридцатилетнего парня. Тем более что мне вообще надо было иметь совесть, после Quake и прочих игр будущего глупо биться за право провести пяток-другой минут за самым что ни на есть примитивным «Тетрисом», наконец-то запущенным на БЭСМ-4. Тогда как в очереди постоянно сменялись один за другим немногие избранные сотрудники ВЦ ТЭЦ и НИИ «Интел», примерно человек тридцать. Причем пока один играл, остальные, словно на настоящее волшебство, завороженно смотрели, как мечутся семь разновидностей фигурок на экране. Наиболее продвинутые запасливо приволокли театральные бинокли и посматривали в них из «задних рядов». Про результаты не забывали, количество «убранных» строк считали хором, рекорды записывали на специально расчерченный лист ватмана. Впрочем, там шла борьба исключительно за второе место, первое было – за мной, и в возможность «обогнать директора» никто не верил. Не зря я убил в детстве кучу времени на творение Алексея Пажитнова.
На первый взгляд результатами прошедшего тысяча девятьсот шестьдесят шестого года можно было гордиться. Мечтал о компьютерной игре на технике прошлого – получите и распишитесь, вот он, новогодний подарок. Однако какой ценой…
Для начала экспериментальный дисплей умел показывать всего один символ, а именно белый квадрат. Микросхемы ПЗУ знакогенератора не были готовы, так как «Пульсар» отодвинул все развитие и занялся какой-то простенькой фитюлькой, микросхемой таймера, о которую в МЭПе «споткнулись» при копировании контроллера блока формирования задержек стеклоочистителя RAVчика. Ничего сложного, но в комплексе с еще несколькими смежными изделиями это тормознуло наш проект чуть ли не до февраля.
Я было попробовал возмутиться, но меня мгновенно вернули с небес на землю. Оказывается, таймер – совершенно уникальное сооружение, сказать по-другому попросту не поворачивается язык – настолько много «дырок» он затыкает. Кроме основного назначения таймер незаменим как прибор для управления выходным реле в различных датчиках (влажности, света и уровня воды), инвертирования напряжения из постоянного в переменное, в ШИМ для регулировки оборотов двигателя, он придает яркость лампам, сообщает мощность паяльнику и вообще нужен во множестве необходимых советской промышленности устройств. Да еще военные норовили всех растолкать, кричали, что всю жизнь только об этой микросхеме мечтали.
Сделать полноценную клавиатуру мы тоже не успели. Внушительно смотревшийся на столе агрегат весом килограмм в пять – не более чем макет, имеющий всего три рабочие кнопки, включенные в ЭВМ практически напрямую, без всякой электроники. Смешно сказать – программа «тетрис» хранилась в ящике стола Петровича в виде основательной пачки перфокарт. Так что пока ничего похожего на персоналку будущего, так, обычная игровая приставка. Причем обработка жалких падающих квадратиков занимала вычислительные возможности БЭСМ-4 полностью. Иногда вывод на экран замирал, и у игрока появлялась возможность перевести дух. Естественно, ни о каких параллельных вычислениях при этом не было и речи.
Но принимали тут «Тетрис» как реальное чудо. Даже Шелепин хотел приехать посмотреть, но потом отказался, видимо, не стоило первым лицам страны демонстрировать внимание к захолустным НИИ. Надеюсь, Старос не подведет, сделает более-менее мобильный агрегат, который можно будет показывать на заседании Президиума ЦК партии. Тем более что мне показалось: сам Филипп Георгиевич давно относился к коммунистам как к взрослым детям и не без оснований был уверен в том, что без красочной презентации дальнейшего развития проекту ультрамини-ЭВМ не видать.
– Товарищи, ну хватит уже, десять минут до боя курантов! – В зал ВЦ неожиданно ворвалась моя жена. – Встали и быстро пошли в столовую, там уже давно все веселятся!
Практичная Катя совершенно не была подвержена тетрис-мании. Ее можно понять, детской ностальгии по этой игре не имелось, наоборот, восприятие было забито до отказа впечатлениями от ноутбука, с которым она последнее время общалась гораздо чаще меня. Поэтому она сразу сбежала от толкотни на ВЦ, к не посвященным в мир компьютерных игр сотрудникам, я же «задержался на минутку». И вот, через час терпение кончилось…
– Сейчас! – бодро отозвался начальник ВЦ из-за клавиатуры, не отрывая, впрочем, взгляда от экрана. – Вот только…
– Идем, – нестройно протянуло еще несколько голосов. – Выпьют все без нас!
– Хоть девушек отдайте! – попыталась расколоть коллектив жена. – А то мужики без них меры не знают!
– Нам и тут неплохо! – последовал немедленный отпор дам.
– Петр Юрьевич, Анатолий Васильевич! – В голосе Кати послышалось нешуточное раздражение. – На выход, живо! А то не посмотрю на то, что начальники!
В общем, кроме нескольких особо падких до алкоголя инженеров и программистов ушли только мы с Анатолием. Большая часть сотрудников осталась на ВЦ до утра. И правда, когда еще будет возможность играть, не думая о плановых расчетах? Главное, чтобы Василий Петрович не потерял остатки здравого смысла, и все же к утру разогнал коллектив по домам. Ну и чтобы Федор не накуролесил сверх меры. Впрочем, после прошлой головомойки он умудрился впасть в другую крайность и, не ставя перед собой легких задач, принялся тщательно обхаживать свою прошлую пассию.
За новогодним столом было скучновато, я никак не мог привыкнуть, что для людей шестидесятых обильная и вкусная еда – уже сама по себе немалый праздник. Видимо, привычки голодных военных и полувоенных лет не пройдут даже через поколение. Поэтому регулярные тосты, ретромузыка, шутки и смех не мешали мне временами проваливаться в глубину собственных мыслей.
Чего я, в сущности, добился за два неполных года? Сделал из БЭСМ-4 посредственную игровую приставку? Смешно. Продвинул электронные часы для съезда? Насколько знаю, в Штатах их легко повторили и даже улучшили, добавив в будильник несколько тонов и переключатель двадцатичетырех– и двенадцатичасового формата. Однако надо признать, в кои-то веки товар made in USSR хоть и за счет очень низкой цены, но все же смог конкурировать с аналогами на прилавках Европы. Мешало качество, которое реально недотягивало до нужной планки. Всего чуть-чуть, тут докрутить, там сровнять, положить получше лак, поставить более качественные батарейки, запаковать в нормальные коробки, добавить рекламы, сервиса…
С моей точки зрения, даже лучшим зарубежным образцам шестидесятых было далеко до законченной отточенности товаров двадцать первого века, но и на этом бледном фоне не имелось у советской сборки нужного лоска и внимания к мелочам, а мой «глас вопиющего в пустыне» не хотел слышать даже товарищ Шелепин. Хотя валюта СССР требовалась срочно, практически без оглядки на ее себестоимость в рублях, а мировой рынок часов представлялся безграничным. Но, несмотря на это, чиновники Минторга настолько не верили в возможность «продавить» рыночную нишу полностью под себя, что не пытались противостоять конкурентам и позорно, без боя, отошли на вторые и третьи роли.
Что можно вспомнить еще? Полупроводниковой памяти все еще не было, вернее, ее сделали, но совершенно несерьезного объема. Всего сто двадцать восемь бит или шестнадцать байт, требовалось две тысячи микросхем, чтобы получить ОЗУ для все той же БЭСМ-4. При этом в НИИ «Точной механики» очень гордились результатом… Ровно до тех пор, пока не увидели мою злую морду во время оглашения победных реляций в МЭПе. Впрочем, в записке Шелепину на едкие комментарии я тоже не скупился, это же надо, на простой регулярной структуре с каким-никаким, но образцом не вытащить за год пару тысяч элементов на микросхему! Теперь бегают, клянутся к весне не только сделать пятьсот двенадцать бит на кристалл, но еще собирать их по четыре штуки в одном корпусе. Наверняка обманут, но это дело житейское, главное успеть поймать момент и напомнить об обещании грозной бумагой из ЦК партии.
Впрочем, если выйти за рамки техники, то скучно не будет. Внутриполитическая жизнь СССР окончательно свернула на новые рельсы. Ничего похожего на мое будущее. Внешне все было стабильно и даже слегка патриархально. Конфигурация власти с Микояном во главе получилась, насколько я мог судить, на удивление устойчивой. Как следовало из газет, каждый получил, что хотел. Анастас Иванович – возможность торговаться за ракеты и бананы на самом высоком государственном уровне. Леонид Ильич – проводить тихие аппаратные перестановки в КПСС, наслаждаться жизнью и не мешать делать это товарищам по партии. Алексей Николаевич занимался экономикой и производством. Ну а мой главный начальник, Александр Николаевич, со страшной силой перетрясал Советы всех уровней.
Так оно на самом деле было или нет – мне неведомо. Но за прошедший год в СССР стало ощутимо лучше с экзотическими продуктами питания, как свежими, так и консервированными. Наша вольнонаемная бабуля Дарья Лукинична частенько жаловалась: «Развелось всякого, нормальной картошки не купить!» – но мне такое тропическое изобилие было в радость. Почти как в будущем, только цены повыше раза в два-три, если пересчитывать на зарплаты.
Что до более глобальных перемен, то ясно виделось одно – нормальной частной собственностью даже не пахло. Вышли небольшие послабления артелям и частникам, оживились портные, скорняки и прочие изготовители обуви. Не обошлось без кавказцев, вытащивших лотки с яблоками и цветами с рынков на улицы и безуспешно пытающихся конкурировать с накачанной импортом госторговлей. Но все это делалось как-то вяло, испуганно, можно сказать, украдкой. Никакого сравнения с разгулом девяностых, когда по улицам выстраивались ряды спекулянтов на десятки кварталов. Впрочем, тут статью за перепродажу никто не отменял, попробуй продай что-то без договора на реализацию или без глубокой переработки.
Надеюсь, на этом процесс не остановится. По крайней мере, по МЭПу ходили упорные слухи о серьезной экономической реформе, вспоминали о необходимости скорейшего перехода на хозрасчет, пугали какой-то хозяйственной арендой и прочими интересными вещами. Но конкретики пока не было, и я не сомневался в причине этого. Мои записки о будущем пострашнее атомной бомбы, после их изучения Шелепину и Косыгину надо сначала в себе разобраться, потом в партии и лишь затем об экономике думать. Одним годом тут никак не обойтись…
– Чего притих? – Игривый толчок локтем в район перегруженной шампанским печени мгновенно вывел меня из состояния задумчивости. Но Катя на этом не остановилась, наклонившись ближе к уху, она выдохнула: – Пойдем!
– Зачем? – Кажется, я успел малость задремать на удобном стуле, не помешало даже идиотское хоровое пение под баян. – Тут хорошо, глянь, ребята все еще танцуют.
– Хватит спать, через пару часов утро! – нахмурила брови жена. – Надо идти домой, Надюшку кормить. А я выпила шампанского! И вина!
– Точно! – спохватился я.
Вспоминал прошедший год, но про дочку-то забыл, идиот-трудоголик! За полгода привык, как будто она была у нас с Катей всегда, во всех временах и пространствах. В душе родилась теплая волна любви и привязанности, сразу вспомнил уже умные и, кажется, все понимающие глазки… Приду и расцелую!
– Ну и что, пусть у нашей Надежды тоже праздник будет, – засмеялся я. – Заснет крепче.
– Вот я и говорю! – Катя дотянулась до бокала, допила глоток странной, но вполне приличной белой шипучки «Яблучний напiй» и уперлась в меня маслянисто блеснувшими, чуть шальными глазами. – Вставай наконец!
– Неужели ты… – Я начал догадываться, но не успел закончить фразу.
– Да, сколько можно тупить? Хочу я тебя, понял?! Так что пошли, и не вздумай пикнуть, откручу… Не только голову, все оторву!
– Опять начиталась чего-то, – проворчал я для виду. – Хотя идея хорошая… Погоди, не тут! – Не принято в шестидесятых целоваться прямо за праздничным столом. – Не на свадьбе!
…Внутри скудно освещенного машзала ТЭЦ было полно укромных уголков. И, черт возьми, кто сказал, что девушки плохо смотрятся на фоне гудящих трубопроводов, а слегка вибрирующие стальные конструкции предоставляют мало вариантов для фантазий?! Это обман, в жизни всегда можно найти место для романтики! Хорошо, что в шестидесятых нам не грозит опасность в одночасье стать звездами youtube, системы скрытого видеонаблюдения тут не успели войти в моду…

Словарь технических терминов

«Днепр»  – советская ЭВМ, разрабатывалась с 1958 по 1961 год в ВЦ АН Украины под руководством В. М. Глушкова. Выпускалась в течение десяти лет – с 1961 по 1971 год.
«Консул»  – Consul (англ .), электрическая пишущая машина, часто использовалась в качестве печатающего устройства в ЭВМ.
«МИР»  (машина для инженерных расчетов) – серия электронных вычислительных машин, созданных в 1965 году Институтом кибернетики АН Украины под руководством академика В. М. Глушкова.
3D шутер  – жанр компьютерных игр. Название произошло в результате совмещения понятий «3D» – три измерения и shooter (англ .) – стрелок.
3DES  или AES  – протоколы симметричного шифрования.
Cobol , Fortran , Алгол , Паскаль  – языки программирования высокого уровня.
DEC VT100  – текстовый компьютерный терминал производства фирмы DEC, набор команд которого de facto стал стандартом для эмуляторов терминала.
Dolby Digital  – система пространственного звуковоспроизведения, разработанная фирмой «Dolby Laboratories, Inc».
IBM PS/AT  – первый массовый персональный компьютер производства фирмы IBM, выпущенный в 1981 году.
IBM System/360  (S/360) – семейство компьютеров класса мейнфреймов, которое было анонсировано 7 апреля 1964 года.
MatLab  (сокращение от англ . «Matrix Laboratory») – пакет прикладных программ для решения задач технических вычислений.
MSX  (Machines with Software eXchangeability) – разработанный Microsoft Japan стандарт бытовых компьютеров на базе процессора Zilog Z80.
RS-232 , RS-485  – стандарт последовательной асинхронной передачи двоичных данных.
Ubuntu  – Unix-подобная операционная система, основанная на Debian. Основным разработчиком и спонсором является компания Canonical.
АЦП  – аналого-цифровой преобразователь, устройство, преобразующее входной аналоговый сигнал в дискретный код (цифровой сигнал).
БЭСМ  (сокращение от «большая электронно-счетная машина») – серия советских ЭВМ общего назначения, предназначенных для решения широкого круга задач. Разработка Института точной механики и вычислительной техники АН СССР (ИТМиВТ).
Варметр  – прибор для измерения реактивной мощности в электрических цепях переменного тока.
Геркон  (сокращение от «герметичный контакт») – электромеханическое устройство, представляющее собой пару ферромагнитных контактов, запаянных в герметичную стеклянную колбу.
ППЗУ  – Программируемое постоянное запоминающее устройство, энергонезависимая память, используется для хранения массива неизменяемых данных.
ПЭВМ  – персональная ЭВМ.
САПР  – Система автоматизированного проектирования.
ЦАП  – цифро-аналоговый преобразователь, устройство для преобразования цифрового (обычно двоичного) кода в аналоговый сигнал (ток, напряжение или заряд).